kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

ПОШЛИ ОТ МЕНЯ ВСЕ, НИКОМУ Я НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН!



Этот человеческий тип очень распространен в России последние годы. Буйно цвести он начал в 90-е. Хотя, несомненно, существовал и до того. Но столкнуться с ним впервые мне пришлось на рубеже советских и новых времен, когда советское уже откровенно рушилось, а новая эпоха еще не настала: в 90-м году, вот как раз в эти дни – конце мая, начале июня.

У меня тогда на счете в ВААПе (советская аналогия нынешнего РАО – Российского агентства по авторским правам) накопилась некоторая сумма за издания в соцстранах – сколько советская власть ни удерживала, кое-что все же оставалось автору, – можно было обналичить эту сумму во внутренних рублях, а можно было поменять на валюту любой соцстраны – но только если выезжаешь туда. На семейном совете было решено выезжать.

Сейчас почему-то принято утверждать, что свободой поездок мы обязаны Ельцину и только ему, при Горбачеве все сохранялось, как при прежних генсеках, но это не так. Конечно, никакого свободного обмена рублей на доллары-фунты, марки-франки не было, что и препятствовало свободе выезда, но это свободное конвертирование рубля, сохранись Советский Союз, было неизбежно, все шло к тому, и на полных парах, а в остальном прежних препятствий, в виде выездных комиссий, уже не было, за обращение в иноземное посольство с просьбой дать визу никого не хватали, к тем, у кого были знакомые за рубежом, приходили вызовы-приглашения – и иди-поезжай, если оплатишь дорогу и есть деньги на что жить там.

У нас были деньги, чтобы выехать в какую-нибудь страну разрушающегося социалистического лагеря, мы не были ни в одной и выбрали Восточную Германию. По одной-единственной причине: она объединялась с Западной, должна была через полгода исчезнуть с карты мира, и куда следовало поспешить, рассудили мы, так в нее. Поехали мы всей семьей – я, Вера, сын-подросток, – купив в «Интуристе» тур по нескольким городам по программе индивидуального туризма (знаю опять же, что система индивидуального туризма существовала в СССР всегда, но воспользоваться ею простому смертному было невозможно, однако в 90-м мог на нее претендовать уже и тот самый смертный из простых).

Был ли поезд «Москва – Берлин» полон или наполовину пуст, я не помню. Как не помню никаких других пассажиров, кроме тех, что ехали в соседнем купе. Это соседнее купе было шумно и весело. Там пили, пели, громко разговаривали, двери его постоянно с грохотом ездили, то открываясь, то закрываясь, а когда ты проходил мимо и они стояли открытыми, неизменно видел примерно одну картину: большой, грузный, откормленный хряк с маленькими выпуклыми глазками, на которые были узко натянуты вспухшие веки, возлежал на перебуровленных простынях, подсунув под спину несколько подушек и самоуверенным развязным голосом что-нибудь громко вещал. Спутниками его были двое молодых людей лет по двадцати пяти, звонких и тонких, в одинаковых джинсовых костюмах, такого несколько шпанистого вида, с какими-то затаенными, ускользающими взглядами – столкнувшись с тобой в коридоре они непременно глядели мимо тебя, будто им было что от тебя утаивать, а также женщина, того же примерно возраста, что сам хряк, – около сорока, но сорока точно еще нет, – вида такой бой-бабы со склада с винной продукцией. О чем вещал, возлежа на подушках, хряк, сейчас уже не вспомнить, но одна фраза врезалась мне в память, не забыть, он ее повторял каким-то рефреном: «Не надо забывать, батя у меня был все же вторым секретарем обкома!» Были наши соседи кооператорами, как явствовало из громких разглагольствований сына секретаря обкома. Многим уже нужно объяснять, что кооператорами тогда называли первых наших бизнесменов. Редкая еще была птица на наших просторах. Редчайшая даже. По этой причине, проходя мимо распахнутого купе, я поглядывал внутрь его с интересом. И даже специально прислушивался: о чем сейчас бает сын секретаря? Профессиональное любопытство одолевало меня. Сын секретаря, видимо, почуял мой интерес и однажды после очередного моего возвращения к себе в купе вдруг, не постучавшись, распахнул дверь купе и, полуввалившись в него, вперясь в меня мертвым взглядом своих выпукло-опухших глаз, объявил с угрозой: «Как хотим, так едем! Не рекомендую к нам больше заглядывать!» Хозяйская уверенная сила звучала в его голосе. Беспощадный барин разговаривал со своим холопом.

Что же, хотя дверь в их купе по-прежнему в основном была открыта, я больше не глядел, как он там возлежит. Все же, несмотря на хамскую форму, была и справедливость в его требовании.

Но незадолго до границы с Германией, мы поняли, что связаны с сыном секретаря обкома и его попутчиками на все время нашей поездки. Купе их по-прежнему не отличалось тишиной, время от времени тем или иным образом нашего слуха достигали какие-то их отдельные фразы, и в конце концов они сложились в единый пазл. Да, наша поездка называлась индивидуальным туризмом, но все же у этого индивидуализма был предел: семь человек. Такова количественно была наша группа, как гласили интуристовские документы, но кто остальные четверо, мы не имели понятия, и это, надо сказать, нервировало: не станет ли подобное обстоятельство препятствием для благополучной «легализации» на чужой земле, отыщем ли гида, не оставит ли он, встретив ту половину, нас на вокзале… И вот из тех самых отдельных фраз соседнего купе явствовало, что вторая половина нашей группы – эта четверка, и их по мере приближения цели нашего путешествия такая неизвестность – где другая половина группы – тоже начала нервировать.

Мое появление на пороге их купе было встречено таким полыханием недоброжелательства, что для меня осталось неясным, поняли они или нет, о чем я сообщил им. Ответом мне было свирепое недоуменное мычание сына секретаря, набор неопределенных междометий от джинсовых звонких и тонких и просто молчание от бой-бабы. Я дважды, если не трижды, повторил вопросом осенившую нас с Верой догадку – так вы или нет? – но ответа так и не получил. После чего, естественно, вынужден был ретироваться.

Однако минут через десять – так же, как в прошлый раз, без стука открыв дверь, – появился на пороге нашего купе сын секретаря. И теперь лицо его имело выражение умильного благодушия и даже счастливой радости барина, распознавшего в нас не голь перекатную, а людей своего достоинства. Так а вы, значит, так вы чего не сказали раньше, а мы гадали, у нас под боком, значит, ехали, с улыбочкой залопотал он, и видно было, что никакой неловкости от того приема, который был оказан мне в их купе только что, равно как и от того окрика, который позволил себе раньше, он не испытывает.

Впрочем, уже в Айзенхюттенштадте, городке на самой границе с Польшей, откуда должно было начаться нашему путешествию, когда прибыли туда и разместились, увидев, что поездка наша и в самом деле не предусматривает повинности ходить толпой за гидом, а куда глаза глядят – туда и теки, в общем, с самого начала поездки сын секретаря при обращении с нами стер с лица всякое благорасположение, а звонкие и тонкие в джинсовых парах того и вообще не выказывали, равно как и бой-баба. Мы были им не нужны – и мы исчезли из их сознания.

Степень этого исчезновения стала нам ясна на другой день, когда мы – уже в середине дня – выходили из гостиницы, чтобы ехать дальше. Четверка оживленно и довольно переговаривалась между собой, обсуждая качество вчерашнего ужина и нынешнего завтрака в ресторане гостиницы. Мы с Верой как люди неопытные в заграничных путешествиях и понятия не имели, что и ужин, и завтрак входят в стоимость путевки, и все втроем ужинали-завтракали у себя в номере припасами, оставшимися от поезда. А вам разве не сообщили, удивился гид, когда я посетовал ему, что он не предупредил нас об этом. Кто должен был сообщить, удивился, в свою очередь, я. Вот я им сказал и они должны были вам, указал гид на стоявшую рядом четверку. Вся она, как по команде, дружно повернулась к нам спиной, не желая участвовать ни в каком выяснении отношений. С какой стати мы должны были что-то сообщать, было в этом их дружном игнорировании нашего молчаливого вопроса.

Потом, когда мы были в Берлине, они не известили нас о времени обзорной автомобильной экскурсии по городу, и мы просто остались без нее. В Лейпциге они не передали нам билеты в театр, и мы попали в него по чистой случайности. Мы со своей стороны, если какое-либо извещение передавалось через нас, непременно находили их и передавали его им. Что они воспринимали как должное. Надо сказать, мы не могли поверить, что они специально или из какой-то глухой черствости не сообщают нам то, не передают это, просили их не забывать, уж постараться немного, и, следует заметить, они не отвечали отказом, но всякий раз мы получали в ответ непонятное мычание и неопределенные междометия. А в новом месте и в новых обстоятельствах все повторялось.

В Эрфурте у нас возникла фантастическая возможность ответить кооператорам их монетой. Утром, придя на завтрак, мы обнаружили в отеле совершенно фантастический шведский стол. Там была и клубника (невиданное еще для России дело в конце мая, начале июня), и киви (тоже еще в России невиданные), и мягкие сыры с плесенью… да много что было. Мы, конечно, не удержались и понабрали. И несколько удивились, когда наш стол окружили официантки и стали, тарахтя по-немецки, описывать все, что мы понабрали. Следом за чем, не дожидаясь, когда мы поедим, принесли счет. И был этот счет – ого! В отличие от всех других гостиниц, где мы останавливались, завтрак в этой гостинице был платным. Слава Богу, что денег у меня было в достатке, – расплатились.

А когда мы уже собрались уходить, в ресторане появилась наша четверка. И, увидев, что предлагается на завтрак, потащили к себе на стол, естественно, все в неограниченных количествах. Невозможно себе и представить, что бы их ждало, когда им выкатили счет. Это у меня в кармане лежал гонорар, а у них свободных денег не было – только то, что поменяли в Интуристе, а это мизерная сумма.

Я написал: появилась возможность ответить им их же монетой. Ну да, возможность появилась. Но мы и мгновения не раздумывали, сообщать ли им, что их ждет. Я подошел к ним и оповестил, что в этой гостинице завтрак платный. В ответ, кажется, я не услышал ни мыканья, ни междометий. Мигом все, что они набрали, было снесено обратно на шведский стол, и они оставили себе по тарелке каши и куску хлеба.

О, как мы все трое были довольны собой! Нет, не нашим «благородством», ни о чем подобном мы и не подумали. Мы спасли их от позора – это не могло не доставить нам удовлетворения и радости.

Но зато как мы были отблагодарены!

Они отплатили нам своей благодарностью в день отъезда. Вернее, в ночь отъезда. Отправлялись мы обратно из Франкфурта-на-Одере, приехали туда под вечер, поселились в отеле, гид сказала, что позвонит дополнительно, сообщит, во сколько придет машина, чтобы отвезти нас на вокзал, и исчезла. Жили мы с кооператорами на разных этажах и договорились: как кому-то гид позвонит, так тот сообщает и другим. Темнота на улице была уже полная, время поезда приближалось, а звонка все не было. Кооператоры спускались к нам, мы поднимались к ним – нет, звонка все не было. Дежурная на стойке администратора тоже не могла ничего сообщить – гид не звонила и ей.

До поезда оставалось уже минут сорок-тридцать, и явно следовало ехать на вокзал своим ходом. Я бросился к кооператорам склонять их вызывать такси. У меня еще оставалось немного денег – на еду в поезде, уж как-нибудь бы доехали. Комнаты кооператоров, однако, стояли запертыми, никто на стук мне не открыл. Я сбежал вниз, к администратору, и начавшая клевать носом дежурная сообщила мне, что четверть часа назад машина за нашей группой приехала, мои комрады спокойно погрузились в нее и отбыли.

За такси я отдал все, до последнего пфенинга, что был у меня в кошельке. В поезд мы поднялись за несколько минут до отхода. Найдя купе кооператоров, я постучался к ним. Открыл мне один из звонких и тонких, как раз тот, с которым мы уславливались в последний раз немедленно сообщить друг другу, как у кого-то раздастся звонок. Он уже был в трусах и майке, они там укладывались спать. «Да иди ты! – рванул он дверь, чтобы закрыть ее, когда я вопросил у него, как они могли оставить нас там, должны же были сообщить. Я не давал ему закрыть дверь, и, отпихивая меня от нее, он выдал, словно объявляя свое кредо: – Пошли от меня все! Никому я ничего не должен!»

В 90-е годы этим типом, который никому ничего не должен, страна словно наводнилась. Сначала она им наводнялась медленно, но верно, а потом как прорвало некую плотину. И хлещет из-под той прорванной плотины до сих пор.

Ваш,
Анатолий Курчаткин
Tags: ОБЩЕСТВО
Subscribe

Posts from This Journal “ОБЩЕСТВО” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments

Posts from This Journal “ОБЩЕСТВО” Tag