kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

ПРОШЕДШЕЕ 1-е НОЯБРЯ

В минувшее воскресенье, 1 ноября, у нас женой была годовщина свадьбы. Не круглая дата. Но и не маленькая. 46 лет. Тогда, сорок шесть лет назад, мне оставалось три недели до 25, ей те же три недели назад исполнилось 20. Последние года два я странным образом стал испытывать желание дотянуть до «золотой». Посмеиваюсь сам над собой, а вот однако же – появилось. Хотелось бы дотянуть.

1 ноября 1969 было рабочим днем, но я был студентом и в институт, естественно, не пошел. Вере на ее работе дали всего три дня «без содержания», их следовало приберечь для нашей поездки к моим родителям на Урал, и в день свадьбы с утра она работала, а на два часа раньше ей разрешили уйти. Никакими специальными свадебными платьями и фатами мы не заморочивались, и она была несказанно удивлена, увидев меня не в моем обычном черно-зеленом пиджачке в полоску, а в более чем приличном сером костюме-тройке, сшитом между прочим на заказ в ателье на Большой Бронной, неподалеку от Литинститута (летний заработок в газете студенческих стройотрядов Красноярского края составил 300 руб., на половину его была куплена чешская пишущая машинка «Консул», на другую и сшит этот костюм).

На следующий день после свадьбы мы сели в поезд и поехали в Свердловск.

ВЕРА КУРЧАТКИНА январь 1970, дача зимовье Семхоз0001.jpgВера. Снимок сделан вскоре после нашей свадьбы

Я. Снимок сделан вскоре после нашей свадьбы

В Москве стояла сухая, ветреная колючая погода, Свердловск встретил нас уже настоящей зимой: снег лежал плотным многосантиметровым покровом, стоял мороз градусов в десять, но без ветра, воздух чист после снегопадов – и показалось: так тепло, как не было и в Москве. Свердловский мой, близкий тогда друг, тоже недавно женившийся, достал из сарая (а на Уралмаше у нас около каждого дома непременно стояли сараи для дров) большие, чуть ли целые розвальни, сани, и мы, впрягаясь вместо каурых, катали в них по заснеженным улицам наших жен, искали горки и там уж отпускали визжать наших обретенных юных половин одних. Правда, мы не думали о них «юные». Это слово из сегодня, это сейчас я понимаю, какие они были юные.

С тем моим другом мы давно разошлись, разошелся он и с женой, а мы с Верой вот вместе.  Возможно, цементом, скрепившим наш брак, был мой рассказ «Полоса дождей», написанный по впечатлениям как раз того красноярского лета, о котором я уже упоминал.

«Полоса дождей» стал рассказом, которым жизнь проверила нас обоих и на прочность, и на устойчивость, и на способность к сопротивлению. Я тогда был по уши в экзистенциализме. Сартр, Камю, все что можно было достать их собственного, а также написанного о них у нас – все было мной проштудировано, освоено, усвоено, я исповедовал философию экзистенциализма как религию, и «Полоса дождей» был именно таким, экзистенциалистским рассказом. Я ставил себе задачей привить экзистенциализм на родной почве, почва наша – отнюдь не почва французской экзистенции, и чисто внешне рассказ можно было прочесть как случай из жизни народной толщи, просто эта самая «толща» была не благостна и не напоена мудростью бытия, а подчинялась тем основным законам человеческой жизни, которым подчиняется жизнь и француза, и немца, и англичанина, и китайца…

Сначала меня прополоскали с «Полосой дождей» сокурсники на семинаре. Слово «чернуха» в то время еще не существовало, но воспользуюсь им, чтобы объяснить пафос того обсуждения. Борис Бедный, руководитель семинара, человек, более чем умудренный жизнью, и повоевавший, и посидевший в немецком лагере, и прошедший сквозь сито СМЕРШа (благополучно), напоследок посоветовал мне больше не писать таких вещей, довольно жестко предрекши в ином случае невозможность печататься.

Потом наступила пора полоскания в журналах: «Новый мир», «Юность», «Октябрь», «Урал», «Знамя»… Завернули рассказ все. И если от «Октября» я иного и не ожидал, то от «Нового мира» не ожидал той рецензии, что получил. Смысл рецензии был практически тот же, что и в «Октябре», только если «Октябрь» выразил все прямым текстом, то «Новый мир» пером критика с либеральной, если опять же выразиться современной лексикой, ориентацией облек тот же смысл в отвлеченные рассуждения о природе человека и неверном понимании автором этой природы. Из «Знамени» устами Нади Кожевниковой, учившейся на одном курсе со мной, я получил ответ от самого тогдашнего главного редактора: «Ты хочешь писать такие рассказы и печататься? Этого не будет». Что, собственно, в мягкой форме, сочувственно, было мне сказано Борисом Бедным.

1981 г. Через 12 лет после свадьбы. Снимок сделан в доме моей сестры Лиды, в Свердловске. (Олимпийский мишка на стене свидетельствует, что пошло последнее десятилетие существования Советского Союза)

Вера была рядом со мной практически с момента написания рассказа – хотя тогда еще и не женой. А позднее, уже как жена, приняла на себя, разделила со мной все те испытания, которые пришлось пройти и «Полосе дождей», да и другим вещам, написанным в ту пору, прежде чем они оказались напечатаны. Возможно, я был бы другим писателем, окажись «Полоса дождей» напечатанным сразу по написании, а не через десять почти лет. Что говорить, когда тебе дано знать, что ты «отщепенец в народной среде» и если не станешь другим, будешь затоптан, – невозможно сохраниться в том начальном, задуманном природой виде, в каком ты пришел в мир.

Зато благодаря всем этим испытаниям наш союз сцементировался, и попытайся разорвать – не разорвешь.      

Наша 46-я годовщина, 1 ноября нынешнего года, была днем траура. Почти три сотни погибших в авиакатастрофе в Египте – ужасная трагедия.

Годовщина свадьбы, воскресенье, день траура. Как это было все соединить воедино? Нет, мы не собирались как-то так особенно отмечать нашу годовщину (хочется дотянуть до «золотой»), но все же: чтобы соединить воедино эти три смысла – и не оскорбить в самом себе чувствование каждого из них?

Мы пошли на выставку Валентина Серова в Третьяковке. И правильно сделали. Все равно собирались и пошли бы. Но в этот день посещение ее оказалось особенно уместно. По сути, вся эта выставка – не что иное как траур. Да, радость приобщения высокой эстетике, солнечной красоте, необычайному оптимизму, и в то же время – скорбь по ушедшему миру, миру, который разворачивался в этих солнечных серовских красках, который обещал рассвет и счастье, а получил… «Тихий Дон» он получил, «Россию, кровью умытую» да «Конармию». А оттуда – прямая, с небольшими извивами дорожка через целый век и к нынешней трагедии с «Боингом».


В фойе галерии на Крымском валу после осмотра выставки. 1 ноября 2015 г.

Так мы ощущали все это с Верой, возвращаясь с выставки.

А я, вспоминая «Полосу дождей», еще думал, что человек неизменен в своих поведенческих константах, судя по всем историческим источникам, уже тысячи лет, вражда, страх, насилие – неизбежные спутники нашей жизни, но все это побеждаемо, и лишь одним средством: Любовью. Другого нет. Только это. Оно одно.

Ну да, конечно, я уже давно по своим воззрениям и убеждениям не экзистенциалист, а христианин. И как христианину мне видно, что экзистенциализм вбирается христианством в себя без остатка, растворяется в нем, как малая капля, как ручеек, впадающий в океан.

(Хотел было поставить в приложение к посту «Полосу дождей», но у меня нет его в компьютере. Увы).

Ваш,
Анатолий Курчаткин
Tags: welcome
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments

Recent Posts from This Journal