kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Categories:

«СЧАСТЬЕ ВЕНИАМИНА Л.» – РАССКАЗ, НАПИСАННЫЙ НАКАНУНЕ ЭПОХИ (первая подача)

Этот рассказ – «Счастье Вениамина Л.» – написан мной уже двадцать лет назад, в самом конце 90-х. Многим кажется, что в другую эпоху. Вроде бы так, в другую. Но только чисто внешне. Ростки нынешней, и очень крепкие, деревеневшие час от часу, были явны уже и тогда. Та эпоха неизбежно должна была завершиться нынешней. Хотя, конечно, я это говорю сейчас, когда все стало окончательно ясно. А тогда ясно еще не было, и понятийно я не был готов формулировать именно так.

Но чисто художественное чутье о том, видимо, свидетельствовало. Результатом чего и возник этот рассказ. Он был опубликован в журнале «Знамя» – № 7, 2000 г., затем в моей книге, получившей название именно по этому рассказу – «Счастье Вениамина Л.», М., Центрполиграф, 2002 г. Последнее время, думая о нынешнем времени и о том, что случилось со всеми нами, я постоянно вспоминаю этот свой рассказ. Посему и републикую его здесь.

Ваш,
Анатолий Курчаткин

Анатолий Курчаткин
«Счастье Вениамина Л.»
рассказ
                                                         


Как же его зовут? Вениамин Л. не мог вспомнить.
Его звали Вениамином, его фамилия начиналась с буквы "Л", но он не мог вспомнить этого. Он вообще ничего не помнил о себе. Он знал, что он – это он, он ощущал свое тело, воспринимал мир вокруг себя, все видел и слышал, осознавал, что это значит, но сам для себя он был чистый лист. Только не белый. Мутно-серый. Грязно-серый. Словно бы на этом листе было много чего написано, потом смыло, размазало все письмена, как мокрой тряпкой, и вот он стал таким – чистым от каких либо записей, но грязным.  
-Иди пожри, – позвали    его.
Мысли об имени тотчас отлетели от Вениамина Л. – как и не возникали. О, он жутко хотел жрать, жутко. Ему сводило челюсти  от  голода, под ложечкой насквозь  просвистывало болью от выделявшегося желудочного сока.

Он схватил брошенную ему куриную ножку и остервенело вгрызся в  нее. Рот ему заливало слюной вожделения, из горла, услышал он, вырвалось такое же вожделенное громкое урчание.
-Во дает! – сказанное   со смешком, донеслось до него.
-Вурдалак! Настоящий вурдалак! – отозвался  другой голос.
Вениамин Л., не отрываясь от сладостной ножки, посмотрел на тех, что обсуждали его. Морды у них лоснились чувством высокомерного превосходства,  из приоткрытых в ухмылке ртов бело выглядывали резьцы зубов, похожие на короткие сабли. Невольно рука потянулась к собственному рту и потрогала зубной ряд. У него таких резцов не было, зубы шли ровным плотным полукругом, что вверху, что внизу. Если бы как у них, подумал он, было бы куда удобней сгрызать с косточки эту пружинящую жилистую плоть…
Он догрыз ножку, обкусал хрящи, обсосал ее до костяной сухости, покрутил с сожалением в руках и, бросив на пол, вопросительно посмотрел на инициаторов и соглядатаев своей трапезы.
-О, еще хочет! – толкнул  другого в бок тот, что прежде произнес "Во дает".
-Хочет он. Мало ли что он хочет, – буркнул  второй. – Пусть  заработает сначала. Задарма его кормить никто не будет.
Но все же он, покопавшись в кармане, вынырнул оттуда еще с одной ножкой и кинул  ее Вениамину Л.
-На, падло. Обожрись, – сказал  он при этом.
Вениамин Л. поймал брошенный ему увесистый бумеранг на лету. Словно вратарь летящий в его ворота мяч. Но вратарь затем выбивает  мяч обратно на поле, а Вениамин Л. с прежним вожделением и все так же урча вновь впился в умерщвленную куриную плоть. Ножка была ощипана довольно небрежно, рот забивало пухом, – он  перемалывал и пух, только время от времени приходилось лазить в рот пальцем и соскребать с неба налипающую шерстистую пленку.
-А говорил, падла, что сырого не ест, – хохотнул  тот, что кинул Вениамину Л. ножку. И тоже толкнул, в свою очередь, своего напарника в бок. – Жрать   захочешь, все сожрешь, да?
-И птичку не жалко, – ответно   хохотнул напарник. – А  говорил, что гуманист, что иначе не может.
Вениамин Л. прекратил рвать зубами лоснящееся, пахнущее кровью мясо. Когда он говорил, что гуманист, не ест сырого? В мозгу, казалось, готова открыться некая дверца, чтобы ему вспомнить все это, вспомнить себя,  но мгновение – и дверца исчезла, как бы растворилась в тумане, он снова стал чистым грязно-серым листом, и если  на нем что и было написано, то только одно: жрать, жрать, жрать. Мясо, вновь наполнившее Вениамину Л. рот, доставило ему своим  вкусом такое наслаждение, что   наружу из него  вырвался громкий продолжительный рык.
Это  устроителям  трапезы уже не понравилось. Тот, что кинул ему вторую ножку, подошел к Вениамину Л., выдрал у него ножку из рук и метнул в дальний, темный угол подвала. Там от падения огрызка сухо прошелестел вековой  мусор и поднялся столб пыли.
-Хорош! – сказал распорядитель ножки. И, взяв Вениамина Л. за шею, толкнул его в сторону приоткрытой двери. – Покажи  сначала, что заслуживаешь жратвы. Пошли давай.
-Пошли, пошли! – тоже толкнул его в шею другой. – Посмотрим, что от тебя проку. Обжора нашелся!
Толкая Вениамина Л. в шею, и  тот, и другой, слегка оцарапали  его своими когтями, может быть, даже специально подвыпустив их из подушечек, и Вениамин Л. почувствовал, как из ранок, собравшись в ручеек, медленно потекла за шиворот кровь. Вновь  невольно взгляд его упал на собственные руки. Ногти на его пальцах были длинные, но прямые и тонкие, они никак не походили на когти. Что за бессмысленная вещь, ногти, подумалось ему. Когти – вот вещь.
Его сопровождающие поняли смысл взгляда Вениамина Л.
-Ничего, – сказал кто-то один из них у него за спиной. – Человеку полезно пускать кровь. У него после этого голова лучше работает.
-И вообще кровь у него вкусная, – подхватил второй, и Вениамин Л. тотчас ощутил на себе вес чужого тяжелого тела, и по шее ему шершаво и влажно    быстро прошлись раз и другой языком.
Он содрогнулся, рванулся вперед, стряхивая с себя чужое тело, то грузно осело на землю, и следом за спиной раздался дружный смех обоих.
-Не боись! Никто с тобой ничего! Еще каждый день курочек будешь жрать! – перебивая друг друга, смеялись его сопровождающие.

Путь занял весьма изрядное время.
Подвалы переходили один в другой, они были связаны друг с другом: где просторными, выложенными кирпичом переходами, где узкими земляными лазами. Пробираясь по лазам, приходилось низко нагибаться, временами становиться на четвереньки и едва не ползти. Вениамину Л. это давалось с трудом. Коленям было больно, крупичатая, щебенчатая крошка резала ладони, пыль лезла в глаза, забивала ноздри, в носу свербило, и он все время сотрясался от чиха. Его же сопровождающие проделывали все это с необыкновенной легкостью и даже, казалось, удовольствием: припадали к земле, вытягивались вдоль нее – и будто скользили. Тот, что шел сзади, время от времени нетерпеливо подталкивал Вениамина Л. в зад:
-Поживей! Не зли меня, шевелись! А то сейчас хватану за яйца – тогда побежишь!
Угроза действовала – Вениамин Л. резко убыстрял ход. Он знал их зубы, знал, с каким удовольствием пускают они их в действие и как тяжело заживают потом раны.
Помещение, в которое его привели, в отличие от всех других было часто подметено, из забранных решеткой вентиляционных окошек вверху, под самым перекрытием, узкими снопами падал белый дневной свет, и вообще оно больше походило на какую-нибудь канцелярскую комнату, чем на подвал: стоял письменный стол с чернильным прибором посередине, кожаный диван, два кожаных кресла, рядки стульев у стен. Правда, все это – обшарпанное, оббитое, траченное временем, будто со свалки.
Незамеченная Вениамином Л., когда его ввели сюда, дверь в дальнем углу подвала-канцелярии распахнулась, оттуда вышел ухоженный, сытый господин и, оглаживая на ходу свои длинные, метелками торчащие усы, властным тяжелым шагом прошел к венскому креслу за письменным столом. Это был именно господин, иначе не скажешь. Те двое, что привели Вениамина Л. сюда, тоже были в дорогих длинных темно-синих кашемировых пальто, с дорогими длинными белыми шарфами на шеях, но в выражении их морд, в том, как лупили глазами и даже как шевелили длинными метельчатами усами, сквозила суетливая хамская угодливость, а этот знал себе цену, любил себя, и в движениях его была хозяйская уверенность.  Одет он был в шелково играющий на складках черный костюм тонкой портновской работы, шелково блистающую ослепительно белую сорочку, с шелковым фиолетово-красным галстуком на груди.
-Присаживайтесь, – показал он Вениамину Л. на одинокий стул неподалеку от стола, прежде чем самому сесть в венское кресло.
Вениамин Л. послушно опустился на стул. Собственно, он даже уже приготовился попросить на то разрешения – так он устал от этого получасового перехода с ползанием на брюхе, и послушность его была более исполнена радостного довольства, чем угрюмой покорности.
Он опустился, с тайной радостью предвкушая отдых телу, и тут же оказался на земле, больно ударившись копчиком. Это под ним, громко вскракнув, развалился стул.
Те двое, что привели его, не хохотали – ржали. Хватаясь за животы и мотая головами. Господин за столом тоже смеялся, но сдержанно, с достоинством, и лишь поглаживал от полученного удовольствия усы.
-Что за стул вы подсунули? – отсмеявшись, с суровым видом посмотрел он на тех двоих. – Дать сейчас же такой, чтоб корову выдержал.
Те двое схватили от стенки другой стул, живо поднесли его к Вениамину Л., усадили на него, нажав на плечи, так же живо подобрали обломки кракнувшего стула, кинули их к стене, где стоял целый стул, и, сунув руки в карманы, замерли в вольно-напряженных позах.
-Видите, в каких условиях существуем, – сказал Вениамину Л. господин за столом. – Жуть! Разве это существование?
Вениамин Л. внутренне поежился. Он не знал, должен ли отвечать. А если должен, не знал, что ответить.
Но его ответ господина за столом, видимо, не заботил.
-Что, – произнес он после непродолжительной паузы, – как самочувствие?
Вениамин Л. снова внутренне поежился. Он снова не знал, что ответить.
Но господина за столом, очевидно, не интересовал его ответ и на этот вопрос.
-Вижу, вижу, – быстро проговорил он, – нормальное   самочувствие, сыт, здоров, готов к действию.
-К какому действию? – спросил, наконец, Вениамин Л.
-Это я вообще, – сказал господин за столом. – Хотя необходимо и кое-что конкретное, вы правы.
-Что конкретное? – вновь спросил Вениамин Л.
-Не торопитесь. – Господин за столом сделал осаживающий жест рукой. Или это правильнее было бы назвать лапой? Для руки ладонь была слишком коротка, и коротки пальцы, и как-то подобраны, подогнуты внутрь, не сложены в кулак, а именно подобраны. – Я вам сначала должен кое-что объяснить. Чтобы вы уяснили вашу задачу, как следует. И чтобы прониклись всей ее важностью. В том числе и всей сложностью вашего положения.
-Какого моего положения? Какой сложностью? – пробормотал Вениамин Л. – Я не понимаю.
Господин за столом согласно покивал:
-Сейчас поймете. Вы знаете, кто вы?
-Кто я? – эхом отозвался Вениамин Л.
-Вы не знаете?
Вениамин Л. помолчал. Он не понимал, о чем его спрашивает господин за столом.
-Я – это я, – проговорил он потом неуверенно.
Те двое, что привели его сюда, засмеялись у него за спиной. Вениамин Л. оглянулся на них, – в оскале их ртов было особое, живое довольство. Как бы они хорошо сделали некую работу, и своими словами Вениамин Л. невольно признал ее высокое качество.
Движение усов господина за столом выдало те же чувства.
-Вы человек, – сказал он. – Понимаете, что это такое?
Вениамин Л. напряженно смотрел на него. Человек? Нет, он не понимал. Имя, имя, вспомнил он. Перед тем, как эти двое позвали его, чтобы кинуть куриную ножку, он думал о том, как его зовут. Но как – так у него и не вышло отыскать в себе своего имени.
-Как меня зовут? – вместо того, чтобы ответить на вопрос господина за столом, спросил он.
Господин за столом вдруг издал странный продолжительный звук, похожий на громкий взвизг, и в одно мгновение вспрыгнул на стол. Пригнулся, встал на четыре точки, низко припал к столешнице и быстро, раз и другой, хватанул ее за край зубами. Зубы у него были такие же, как у тех двоих, словно небольшие кривые сабли, и на дереве от них остался четкий двойной взлохмаченный след.
-Это не имеет значения, как вас зовут, – сказал он, вернувшись на свое место за столом. В голосе его звучало с трудом сдерживаемое торжество – то самое, что заставило его взметнуться на стол и запустить в него зубы. – Вы человек – вот что существенно.
-А вы кто? – вырвалось у Вениамина Л.
Господин за столом помолчал. Взгляд его круглых немигающих глаз, и без того неприятный, обдирающий, как зазубренным стеклом, исполнился горящей жестокой злобности.
-А мы пасюки, – сказал  он затем. – Имеете представление о пасюках?
Голову, спину. ноги до самых кончиков мизинцев – всего Вениамину Л. наждачно продрало морозной волной озноба. Пасюки! Крысы. Точно, точно, крысы, всем видом крысы. Но почему он оказался здесь, среди них? И почему они такие громадные, ростом с него? Если он человек, то крысы – это сидело в его сознании непреложным знанием – должны быть значительно меньше его. Даже если какие-то крупные экземпляры… ну так ведь не такие же!
-Думаете, пасюки – и такие большие? – будто считав его мысль у него с лица, проговорил господин за столом. – Вот именно. Такие большие. Это я вам и хотел объяснить. И не только большие. Но, как вы видите, и обладаем речью. Ясно вам что-нибудь?
-Но… но… почему вы такие большие? – запинаясь, выговорил Вениамин Л.
Губы господину за столом растянуло в сардонической ухмылке.
-Почему обладаем речью, вас не интересует, – сказал он. – Вас интересует, почему такие большие. Ладно! – прикрикнул  он, не давая на этот раз Вениамину Л. ничего ответить. – Знаю, что вы мне скажете! Не желаю слушать! Послушайте меня! Слушаете?
-Да, конечно, как же, – суетливо   выдавил из себя Вениамин Л.
-Мутация,– как  впечатывая в сознание Вениамина Л. это слово, произнес господин за столом. – Феномен природы. Ее необъяснимая прихоть.
Он сделал паузу. Немигающий его взгляд выжигал Вениамина Л. своей кипящей злобностью, как автогеном.
-И вот при всем этом мы живем здесь, под землей, в подвалах! – вскричал   господин за столом. – Почему?  С какой стати?! Люди наверху, под солнцем, а мы здесь, в вони, тухлости, сырости! Мы что, мы должны мириться с этим?!
Вениамин Л. сидел перед ним, не смея открыть рта. Ему казалось, еще мгновение – и господин за столом вскочит, бросится на него, вопьется в горло…
Но тот так же резко, как взвинтил себя до крика,  и вышел из него.
-Мы не собираемся мириться, – сказал  он. В голосе его, нормальном по высоте, теперь появилась ледяная, бритвенная презрительность.– Подобное  положение вещей нас не устраивает. Но мы бы хотели решить вопрос мирным путем. Цивилизованно. Дабы избежать ненужных жертв.
Вениамин Л. молчал. Смутно, будто вырисовываясь  из тумана, в нем начало возникать понимание, чего хочет от него господин за столом, но он не хотел верить сам себе. А кроме того, это понимание было слишком смутно,- может быть, он все же ошибался, неверно расшифровал намерения своего собеседника.
Господин за столом, впрочем, не особо нуждался в его речах.
-Вы пойдете парламентером, – выдержав   недолгую паузу, продолжил он. – Передадите наши предложения. Потом вернетесь, сообщите ответ. И снова пойдете. Будете ходить, сколько потребуется. Мы, повторяю, хотим решить вопрос цивилизованно.
Пойти – и не возвращаться, лихорадочно забилось в голове у Вениамина Л. Сделать вид, что согласен, а самому сыграть собственную игру. Раз уж он человек, то и нужно быть с людьми.
-Не думайте только от нас сбежать, – вновь  как считав с лица его мысли, сказал господин за столом. – Не выйдет! Мы вас достанем. Где угодно. И не думайте, что вы там, – он  указал глазами наверх, – кому-то              нужны. Нам нужны. С нами у вас перспективы. Будущее. А там, – он  снова указал глазами наверх, – вы  ничто. Никто. Что вы есть, что вас нет.
-Вы же говорите, я человек, – сумел  разомкнуть губы Вениамин Л.
-Вы ник-то! – внятно, по слогам отчеканил господин за столом. – Ничто и никто! Чтобы быть кем-то, нужно иметь имя. Как ваше имя? Вы меня спрашивали, ну-ка ответьте сами: как ваше имя?
-Это вы меня сделали таким, - более вопросом, чем утвердительно, произнес Вениамин Л.
-Не все ли это равно! – поморщившись, ушел от ответа господин за столом. – Что бы вы ни выяснили, для вас уже ничего не изменится. Таким вам уже и жить. Хотя, – губы    ему раздвинуло в плотоядной ухмылке, – мы   умеем многое. У нас большие возможности. Это так.
-Но имя! Имя! – в отчаянии воскликнул Вениамин Л. – Как без имени? Без имени нельзя!
-Имя! – эхом откликнулся господин за столом. – Ладно. Будет тебе имя. Тебя звать… Уко!
Вениамина Л. всего передернуло.
-Я не знаю таких имен. Таких имен я природе не существует.
-Теперь будет, – вновь    плотоядно ухмыльнулся господин за столом. – Твое имя – Уко.
До того, как наречь Вениамина Л., он неизменно обращался к нему на "вы", теперь, дав ему имя, он словно присвоил Вениамина Л., сделал своей вещью, и обращение на "вы" полностью утратило какой-либо смысл.
-Вы у меня отобрали имя, лишили памяти о себе! – Отчаяние, владевшее Вениамином Л., становилось все гуще, ядовитей, оно проникало в самую его глубь, заливало его, душило, он уже не мог справляться с ним. – Ради каких-то своих целей… ради… Подонки! Грязные мерзкие твари! Крысы!
В следующее мгновение, сбитый с ног, он уже лежал на полу, один из тех, в пальто, сидел на нем всеми четырьмя конечностями и, прокусив насквозь, держал в зубах, больно оттягивал в сторону ухо, а другой, также опустившись на четыре точки, припав к полу, стоял у него перед лицом, щерил пасть, готовый в любой момент тоже вцепиться и рвать.
-Отпустите его. Он уже все понял, – услышал Вениамин Л. голос господина за столом. И, когда, покачиваясь, с трудом различая окружающий мир вокруг, поднялся, рухнул на стул,- услышал, как тот обращается уже к нему: – Тебя лишили памяти, потому что она тебе не нужна. Потому что ты раньше не жил. Это была пустая, никчемная жизнь, тебе ее незачем помнить. Настоящая жизнь у тебя начинается только сейчас. Благодаря нам. Или ты что, отказываешься жить? Отвечай! – закричал он, не получив ответа от Вениамина Л.,  и в ярости, увидел Вениамин Л. возвращающимся зрением, вскочил на стол, присел на крае столешницы – в той же позе готового броситься на жертву хищника, что минуту назад один из тех, в пальто. Из-под обшлага штанины  у него, увидел Вениамин Л., выглядывает сантиметров  на тридцать и от возбуждения постукивает по столешнице кончик грубо шерстистого толстого хвоста.
-Почему… Я хочу  жить… Я готов… Конечно… - торопливо, боясь, что ему не дадут высказать все до конца, залепетал Вениамин Л.
Кончик хвоста у господина на столе замер, взметнулся, стукнул еще раз и втянулся в штанину, исчез в ней. Собеседник  Вениамина Л. спрыгнул обратно на стул, сел на нем, выпрямился и быстрым движением огладил метельчатые усы.
-Тогда слушай, – сказал   он. – Внимательно слушай. Все это было предисловие, сейчас же дело…


                              *     *     *
Мусорный бак был пуст. Вениамин Л. перерыл его до самого дна – но ничего не обнаружил. Точнее, бак был полон всякого мусора, до самых краев, однако ничего съестного. Ни крошки. Похоже, его содержимое уже перевернули десять раз, и все, что было съестного, выгребли. До последнего объедка.
Вениамин Л. выбрался наружу и со злостью пнул бак ногой. Металлическое тело того отозвалось гулким грязным дребезжаньем.
-Что, тут тоже нечем поживиться? – продолжением этого дребезжанья спросил  рядом надтреснутый голос.
Вениамин Л. посмотрел на спросившего. Это был  мужчина средних лет, в прошлом, видимо, довольно солидной комплекции, но сейчас все у него висело складками и морщинами: щеки с подглазьями, шея, одежда. Просторные брюки были подвязаны белой бельевой веревкой, и лохматые  концы ее выглядывали из-под обвисшего пиджака свидетельством жизни, потерпевшей крушение.
-Восемь дворов обошел, все подчистую выбрано, – поймав  взгляд Вениамина Л., продолжил мужчина. – И тут, как я понимаю, то же самое?  
-То же самое, – с   неохотой отозвался Вениамин Л.
-Проклятые крысы! – с негодованием воскликнул мужчина. Вернее, он хотел с негодованием, но надтреснутость его голоса придала интонации жалкую беспомощность. – Разве можно было им верить? Нужно было их травить, травить, травить! Нельзя было их выпускать из подвалов!
-Да? И как бы вы их не выпустили? – желчно  усмехнулся  Вениамин Л. – Ввязались бы с ними в войну? Можно выиграть войну у грызунов?
-Но лучше было погибнуть с оружием в руках, чем сейчас подыхать от элементарного голода! – с прежней надтреснутой патетикой воскликнул мужчина.
-А когда было всеобщее голосование, тоже, наверно, проголосовал за добрососедские отношения? – спросил Вениамин Л.
-А вы нет? Вы нет, да? – быстро проговорил мужчина. – Какая агитация была, вспомните! Мутация! Наши друзья! Братья по разуму! Братья по разуму… Занял, сволочь мою квартиру, соединил со своей, меня не пускает: появишься – загрызу! И пожаловаться нельзя – никто на них никаких жалоб не принимает!
Вениамин Л. почувствовал в себе столь жуткую ярость – казалось, будь у него зубы, как у тех, точно бы набросился на мужчину и перегрыз ему горло до самых позвонков. Грыз бы и грыз, пока не отвалится голова.
-Ну пошел отсюда! – ощериваясь, будто у него и в самом деле были такие зубы, выговорил он. – Пошел живо! Не то до голодной смерти своей не дотянешь!
Мужчина дернул от Вениамина Л. – его просторная одежда только полоскалась на бегу, будто флаг под ураганным ветром.
Вениамин Л. глядел ему вслед с чувством горячего мстительного презрения. болван! Еще, наверно, и состоял в каком-нибудь обществе сочувствия пасюкам. Принципы гуманизма требуют от нас!.. Пожинай, что посеял.
Мимо по дороге, обдав Вениамина Л. с ног до головы веером грязной воды из невысохшей после дождя лужи, пронеслась машина. Вениамин Л. невольно выматерился, повернувшись вслед машине, погрозил кулаком. Вслед тому он с ужасом увидел, что машина резко затормозила, замерла на мгновение и, все убыстряя и убыстряя движение, понеслась задним ходом к нему обратно.
Она катила к нему, а он от ужаса был не в состоянии пошевелиться, двинуть ногой, стоял – смотрел, как она приближается. И лишь когда она сравнялась с ним, остановилась и все ее четыре дверцы начали раскрываться, лишь тогда к нему вернулась способность двигаться, он рванулся – куда понесли ноги, прочь, прочь от обитателей машины, только бы убежать, только бы убежать.!
Мешок за спиной, в который он складывал  найденную еду, прыгал там и мешал бегу, он начал сбрасывать его на ходу, стряхнул одну лямку, другую, изогнулся, чтобы мешок соскользнул с руки окончательно, глянул назад – и понял, что его попытка уйти от  них бессмысленна. Они были от него уже в нескольких метрах, они уже почти догнали его – неслись на всех четырех, стремительно перебирая ими, полы их расстегнутых цветных пиджаков раздувались подобно крыльям, они неслись, как на крыльях!
Вениамин Л. успел пробежать еще какой-нибудь десяток шагов – и удар обрушившегося на него тяжелого тела сбил его с ног. Это, догнав, прыгнул на него сзади один из преследователей. Вениамин Л. полетел кувырком, перевернулся через голову, перевернулся еще раз, проехал на спине, попытался в продолжение этого вижения вскочить на ноги, но его тут же бросило назад на землю. Прямо в упор на него глядели два круглых злобных глаза. Ощерившиеся для укуса зубы, похожие на две короткие кривые сабли, были совсем рядом с лицом, а по бокам от себя он чувствовал тяжелое жаркое дыхание остальных. Их было четверо, если не пятеро. Неужели конец, мелькнуло в голове у Вениамина Л.
-Кулаки, падло, показывать? – чугунно проговорил тот, что был перед ним. – Совсем, падло, котлом не варишь? Жить устал? Соображаешь, падло, кому кулаки показывал?
-Я… я… у меня… – хрипом лезло из Вениамина Л., – я для вас… у меня бумага… заслуги… у меня в кармане пиджака бумага…
-Клал я на твою бумагу! – взвизгнул пасюк.
И дернулся мордой к лицу Вениамина Л.
Молниеносным, непостижимым для собственного сознания движением Вениамин Л. выбросил перед собой руку, закрывая лицо. В следующее мгновение он завопил от боли: зубы пасюка вонзились ему в кисть и проскребли по ней, разрывая кожу, сосуды, хрустя сухожилиями.
-Вы что!.. Вы что! – преодолевая боль, сумел он придать своему крику членораздельность. – В кармане!.. Бумага!.. Посмотрите!..
Что он базлает, какая бумага, в каком кармане, услышал Вениамин Л. вокруг себя, и услышал, как по груди у него стали шарить, забрались во внутренний карман пиджака, и следом зашелестело. Выдана настоящая, начал читать бумагу над Вениамином Л. изгаляющийся голос. А  следом, перебивая его, раздался новый голос:
-Так ты Уко? Во встреча! Ты изменился, Уко! Не твоя бы бумага, так и не узнать!
Вениамин Л. сел на земле, – теперь ему это позволили. Он встал на колени, а затем и на ноги, – и все вокруг в цветных пиджаках тоже поднялись в рост. В том, который был в желтом, канареечном пиджаке, Вениамин Л. узнал одного из тех двух, что вели его долгими переходами и лазами к канцелярскому господину, а потом стояли стражей. Яркая, подобная солнечному свету, брызнувшему в неожиданную прогалину в облаках, победная радость пронзила Вениамина Л.
-Я! Это я, Уко! Я Уко! – быстро закивал он, с подобострастием заглядывая в глаза канареечному. – Ты же знаешь меня. Я столько сделал! У меня перед вами неоценимые заслуги! Кому знать, как не тебе.
-Ты только давай не тыкай! – сказал канареечный. – Тыкать еще он мне будет. Молись, что я тут оказался. А то бы ребята, – глянул он с ухмылкой на своих товарищей рядом, – положили с прибором на твои заслуги. Хрена им твои заслуги! В следующий раз знай, как себя вести! В следующий раз и я положу на твои заслуги. Понял? Отвечай, понял?!
-Понял, – кивая, выдавил из себя Вениамин Л.
-Вот хорошо, – сказал канареечный. Быстро пригнулся, схватил пульсирующую кровью руку Вениамина Л. и приник к ней пастью, зачмокал.
Вениамина Л. трясло, перед глазами плыл туман, он был едва не в обмороке – и не решался вырвать руку. Может быть, ему бы это не удалось. Но он даже не смел предпринять такой попытки.
-Роскошно, – отрываясь, наконец, от окровавленной кисти Вениамина Л. и отбрасывая ее в сторону, выговорил канареечный. – Если на что человек и годен, так на то, чтобы похлебать из него. Стой, хрен с ним, пусть живет, – остановил он своих товарищей, попытавшихся вслед ему тоже завладеть рукой Вениамина Л. И похмыкал: – У него заслуги. Заслуги у него! Где его бумага? Отдайте ему его бумагу.

(конец первой подачи)
Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment