kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

ОБ ОТЦЕ

А сегодня, 13 декабря, день рождения моего отца, Николая Александровича Курчаткина.

Каюсь, я как писатель виноват перед своими родителями: ничего о них практически не написал, как другие, не рассказал об их жизни, не воспел, не отдал долга памяти (так положено говорить?). Правда, после смерти матери (она ушла из жизни второй, через два с половиной года после смерти отца) неожиданно для меня самого у меня сложилась такая вещь – «Реквием», где я вроде бы написал о них, повесть вроде бы, если судить по канонам классического русского литературоведения, но сейчас, спустя более чем четверть века, отчетливо вижу, что вышло на самом деле нечто вроде поэмы, хотя и в прозе. Много дыхания времени и мало биографических деталей, конкретности, событий, тому причиной, наверное, вообще мое неумение писать конкретную, живую жизнь, списывая ее с натуры. Оттого у меня, по сути, никогда не получались очерки, сколько ни брался за них – нет, всякий раз неудачно, я сочинитель, художественник, творитель миров.

Но попытаться сказать несколько слов в жанре биографического очерка все же необходимо. Мой отец – пример того, как нормальные, обычные люди умудрялись прожить свою жизнь в жесткой, суровой, безжалостной тоталитарной системе, ни в чем не отступившись от совершенно иных, враждебных системе жизненных принципов, не согнувшись, ни разу не сподличав, пожертвовав при этом, конечно же, карьерой, жизненным успехом, элементарным материальным благополучием.


  Отец, последние годы жизни

Он родился за десять лет до революции, в 1906 году. В городе Лида Гомельской губернии, что в Беларуси, Белоруссии в прошлом. Его отец, мой дед, служил там, по нынешнему выражаясь, сверхсрочником в армии, батальонным писарем в звании унтер-офицера. Женился на местной девушке, урожденной Нечипор (а может быть, Ничипор, не знаю, как вернее), и в детстве на Рождество, вспоминал отец, хотя его собственный отец был всего лишь унтер-офицером, всегда стоял на столе заливной поросенок. С началом войны в 1914 году дед отправил семью к родным на Владимирщину (такой город Мстёра), а сам провоевал полных два года, заслужив трех солдатских Георгиев, и после сильнейшей контузии был подчистую списан из армии.

В середине 18-го года семья отца (еще трое сестер), спасаясь от накатывавшей бесхлебицы, оказалась в Тюмени. Отец вспоминал, что ехали от Владимира в теплушке две недели, несколько семей на одном пространстве, вагон отцепляли и прицепляли, но все же железная дорога функционировала – доехали. Возможно, дед ехал не просто так, были какие-то зацепки там в Сибири, во всяком случае, в Тюмени он в скором времени как бывший фронтовик, владевший при этом знанием организационной и делопроизводительской работы, стал начальником местной милиции. Что такое тогда была милиция? Никакой параллели с нынешней полицией и полицией царской. Это было что-то вроде добровольного объединения граждан для сохранения и поддержания общественного порядка.

А через несколько месяцев после этого в город пришел Колчак. И начальником местной колчаковской контрразведки оказался бывший полковник царской армии, бывший командир деда, которого он раненого вытащил с поля боя (за что и получил одного из своих Георгиев). Я храню в памяти фамилию этого полковника: Кондратьев. И волей полковника Кондратьева деду было приказано и дальше справлять свои обязанности по охране общественного спокойствия. Которые дед и справляет весь год, до ухода колчаковских войск из Тюмени. Помню из рассказов отца о той поре, как в одно из воскресений, во время посещения Тюмени Колчаком, он стоял в толпе мальчишек у церкви, ждал выхода «диктатора» после богослужения. Колчак вышел, окруженный своей офицерской свитой, двинулся по дорожке прочь и прошел мимо отца на расстоянии вытянутой руки. Отцу шел уже тринадцатый год – возраст, когда все отлично откладывается в памяти, – и он запомнил, что Колчак был в серой шинели грубого солдатского сукна. Не в офицерской шинели, а в солдатской!

Этот год под Колчаком отец учился в реальном училище (помню его в форменной гимнастерке на большой фотографии с сестрами), и потом неоднократно говорил мне, что все его знание немецкого языка – оттуда, из этого года «реальной» учебы.

Когда Колчак отступал, дед остался в Тюмени. Полковник Кондратьев, вспоминал отец, приходил к ним домой, орал на деда по праву кровника, чтобы тот забирал семью и убегал, но дед отказался. На мне крови нет, с какой стати мне убегать, сказал он. И оказался прав. Пришли красные, навели, видимо, какие-то справки, и деду было велено и дальше возглавлять охрану общественного порядка.

Я так долго говороил сейчас о деде, чтобы хоть в какой-то мере показать ту атмосферу взаимоотношений с миром, которая была в его семье. Потому что, несомненно, из нее, этой атмосферы – живи достойно, не греша, не делай плохо другим, и тебе плохо не будет, – все его будущее отношение к жизни, его мировоззрение, которое он сам, еще в молодости, определил как «толстовство». Из этого его «толстовства» проистекало его нежелание идти на поэтический вечер Маяковского, когда тот выступал у них в городе. Я не помню, как он относился к поэзии Маяковского, он не пошел не из отношения к нему, он не пошел потому, что все побежали стадом. Он не хотел быть в стаде.

Так же потом он не вступил в партию. Не из неких убеждений, а потому что все вокруг него стремились туда – а иначе не получишь продвижения по службе! – все стремились – значит, он должен был отойти в сторонку и не следовать в общем потоке. Нечленство в партии обернулось для него вечным «замством» (он был экономистом), тем самым непродвижением по службе, из-за которого вступали в партию его товарищи, и даже квартиру для семьи в конце концов получил на заводе не он (его ежегодно выбрасывали из списков очередников), а мать, работавшая на строительстве, где с получением «жилплощади» было попроще, да и вымолила она эту малюсенькую квартиру на нас шестерых (4,5 кв. м на человека) традиционным женским способом: слезами и плачем, слезами и плачем.

Однако в 30-е годы, когда метла НКВД заметала коммунистов в лагерные бараки как пыль, его нежелание быть в «стаде», быть на стрежне, сослужило ему редкостную службу: он оказался не тронут этой метлой. Он не прятался специально, он просто не желал быть ниткой в этой сети, что все плотнее и тяжелее опутывала страну, и метла, «ремонтируя» сеть, элементарно не заметила его. Хотя ее безжалостное метущее прохождение по стране не раз обдавало его своим дыханием. Помню один из таких его рассказов. В середине рабочего дня, незадолго до обеденного перерыва он получает вызов: прийти в заводской отдел кадров, в такую-то комнату (отец тогда уже перебрался в Свердловск, на Уралмаш, в Свердловск же перебрался дед с остальной семьей, уйдя из милиции в 1927 г,. когда почувствовал, что прежняя добровольно-общественная ороганизация превращается в государственную «структуру»). И вот, рассказывал отец, шел он в обеденный перерыв вместо столовой в этот отдел кадров с мыслью: все, конец, оттуда свободным уже не выйдет. Почему он так думал, не зная за собой ничего и в малой мере преступного? Да потому что вокруг исчезали люди, точно так же не совершившие никаких преступлений. Но в отделе кадров его ждал сюрприз. «Что, обосрался?!» – встал ему из-за стола навстречу человек в гимнастерке, и отец узнал в нем сокурсника по тюменскому техникуму. Тот, выяснилось, уже и в техникуме сотрудничал с ГПУ, сейчас вот получил назначение сюда, на завод, и, просматривая списки служащих, обнаружил знакомое имя. «Я тебя вызвал – просто увидеть хотел», – сказал бывший сокурсник. И потом, вспоминая своих бывших товарищей, то и дело говорил с удовольствием: этот оказался матерым троцкистом – расстреляли, этот состоял в каком-то кружке – расстреляли… Больше отец своего бывшего сокурсника не видел, но спустя несколько лет узнал, что расстреляли и его.

В войне он не участвовал – как у специалиста у него была бронь. Правда, один раз по ошибке призвали, он был уже на нарах на загородном сборном пункте (где спустя двадцать лет окажусь я), но с завода, обнаружив ошибку, отозвали обратно. Через несколько дней после возвращения на завод, отец, проходя по предзаводской площади, обнаружил, что перед очередной, новой группой призывников выступает комсомольский секретарь завода, который вот точно так же выступал и перед его группой, говоря, что лично он уходит на фронт добровольцем. Уходил он добровольцем, явствовало из его речи перед новой группой, и на этот раз. Как он на меня посмотрел, каким взглядом, вспоминал отец!

Звали его в партию и в новые, «оттепельные» времена – отец все так же отказался. Его товарищи уезжали в Москву руководить отделами, главками, защищали диссертации и становились докторами наук, многим он эти диссертации и писал, но сам опять же не предпринимал никаких попыток пойти хотя бы по этому пути. Правда, для этого ему нужно было завершить высшее образование, но он решил не делать и этого. В 30-е гг. его как члена семьи служащего царской армии не взяли на очное отделение, разрешили только на заочное, он хотел получить настоящее образование – поступил в ленинградскую Корабелку, но всякий раз получить разрешение, чтобы поехать не сессию, было боем, и он ушел с третьего курса. «Незаконченное высшее» – это давало ему право заниматься своей профессиональным делом, и он счел более достойным для себя просто жить, не унижаясь и не вплетаясь малой нитью в ту саму «сеть». Хотя сеть уже и стала помягче.

«У, какой у тебя батя хороший», – помню, как в детстве сказал мне один мой товарищ. И другие неоднократно говорили что-то подобное с завистью. Я, надо сказать, их не понимал. Батя и батя, нормальный отец, чем он лучше других?

Теперь-то я знаю, что у меня был замечательный отец. Недаром его так любили на работе все подчиненные (он все же был «замом»). Недаром при выдвижении на всяких «ударников», профсоюзное начальство непременно выдвигало его. Медалей-орденов, квартир – не давать, а вот ничего не стоящее, не дающее, «Ударник социалистического труда» – это ему, все будут знать, что заслуженно, по чести и по совести.

Он не дожил нескольких лет до восьмидесяти. Последние три года сильно болел. Но когда его грузили в носилках на «скорую помощь», уже почти без сознания, уже «отходя», вытолкнул сквозь стиснутые зубы: «Не хочу умирать». Что-то он не доделал в этой земной жизни, что-то недосовершил, чем-то она его держала. Чем? Может быть, вся прожитая жизнь казалась ему в тот миг прожитой неверно?

Не знаю. На мой взгляд, по моему ощущению, жизнь, которую он прожил, была единственно верной и достойной человека его склада, убеждений и взглядов. Так я, сын, оглядываясь назад, оцениваю его жизнь. Хотелось бы и мне, чтобы мой сын потом, годы спустя, оценил мою жизнь таким образом.

Ваш,
Анатолий Курчаткин      

  P. S. Жена, прочитавши пост, упрекнула меня, что я не дал достаточной конкретики его личности – каких-то фактов, событий его жизни, определенных случаев.

Это справедливое замечание. Исправляюсь.

Он был очень музыкален, у него был абсолютный музыкальный слух. Играл на всех струнных инструментах, в доме, сколько я себя помню, висели гитара, мандолина, балалайка. В моем раннем детстве играл на них довольно часто, с годами все реже и реже – жизнь к музыкальным упражнениям не располагала. Мечтал об инструменте типа ксилофона, видимо, купить его не представлялось возможным, и сам начал изготовлять его, в памяти – специально подобранные, определенным образом обструганные, чтобы давали при ударе соответствующую ноту деревянные плашки-клавиши в количестве полутора-двух десятков, к которым должны были добавиться еще столько же… но все та же причина: жизнь!

В шахматах у него был официально задокументированный уровень кандидата в мастера спорта. Играл на заводских соревнования, городских, ездил как-то даже в Москву.

Был при этом еще и страстным футболистом. Не болельщиком (хотя и таскал меня с четырех лет на все матчи на заводском стадионе), а настоящим футболистом, играл до войны и некоторое время после левым полузащитником во 2-й команде города Свердловска (такое тогда было разделение, не по клубам). Сыграл за свою команду последний раз в 49-м году, в 42 года.

До войны, пока не был женат, объездил на велосипеде со своими друзьями все окрестности города.

Имел хорошее перо, сочинял юмористические рассказы и фельетоны, печатались они большей частью в заводской многотиражной газете. Писать перестал во время войны: партийный комитет завода наложил запрет на его публикации в газете, пригрозив, если продолжит предлагать газете новые вещи, «разобраться» с ним.

Был необычайно сильный. По окончании школы восемнадцатилетним парнем, за неимением другой работы, работал грузчиком в тюменском речном порту, приходилось там таскать и 80-килограммовые мешки с сахаром. Раз с матерью поздно ночью они возвращались домой из гостей, к ним пристал пьяный мужик уголовного вида, отец взял его за запястья и так, в течение нескольких минут удерживая лишь за запястья, наглядно показал тому, кто кого на самом деле сильнее. Драться он не любил, думаю, что и не умел. Точно так же, как не умел материться. Произнести матерное слово было выше его сил. Что иногда приводило к конфузным ситуациям. Одну из них я, кажется, описал в своем первом романе «Вечерний свет» (изд-во «Советский писатель», 1985 г., 1989 г.). Отцу дали на заводском конном дворе лошадь привезти из леса дрова. Вернее, не дрова, а бросовые, не пошедшие в дело лесины – хлысты. Лошадь с конного двора отправил конюх, отцу лишь оставалось запрыгнуть в сани, а вот выезжать из леса, когда сани были нагружены, нужно было самому. И сколько отец ни охаживал лошадь кнутом, как ни уговаривал тронуться – она вкопанно стояла на месте. Он сбросил уже половину лесин – лошадь ни в какую. Была зима, начало темнеть (а выехал он еще утром). В полном отчаянии у отца наконец вырвалось матерное слово (первое за несколько часов его безуспешных попыток стронуться с места), и о чудо! – лошадь тотчас пошла.      

Я, к сожалению, не перенял у отца многих его достоинств. И выматерился бы много раньше, так что не пришлось бы сбрасывать груза с саней, и его силой не обладал никогда, и слаб в шахматах, и даже его музыкальный слух мне не передался. Что передалось – это писательская «струна». За что я ему отдельно и бесконечно благодарен.

А. К.

 
Tags: Жизнь
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments