kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Categories:

РАССКАЗ "ПИКНИК". ЕГО ИСТОРИЯ И ТЕКСТ (вторая подача)


Анатолий Курчаткин
ПИКНИК

рассказ
(вторая подача)
* * *
Получилось шестеро на шестеро. Двенадцать всего, самое то – ни много, ни мало, в самый аккурат. Пикники – такое дело: много – все вроссыпь, по двое, по трое, один, глядишь, на другого прыгать стал, у того фингал под глазом, у того челюсть набок съехала, мало если – настоящего кайфу нет, массы, так сказать, чтобы хороший кураж завернуть, недостает. А двенадцать – шесть мужиков, шесть баб – самое то.
Ехали, заняв в электричке два «купе», одно напротив другого, через проход. Живоглот всю дорогу наяривал на гитаре, орали песни, наорались – аж заломило скулы.
Вел Бомбей. Еще раньше, когда собирались, пообещал: место обалденное, красота – будь здоров, водичка в озере пищевая и деревушка – в двух шагах, захочется молока – сгонять ничего не стоит.
– Бомбей! – кричала Караганда, увидев вдалеке, у деревни, связку лодок под берегом. – А по озеру меня покатаешь? Хочу по озеру!
– Я тебя покатаю! – опережая Бомбея, обхватывал ее за талию, притискивал к себе на ходу Блатной. – Ух, покатаемся, лапушка!..
– Не тебя спрашивают, – скидывала его руку Караганда.
– Покатаемся, покатаемся, – посмеиваясь, обещал Бомбей и обнимал, в свою очередь, одну из совторговли, к которой причалил еще на вокзале. – И Ирку вот захватим, она это обожает!
Ирка, крупнотелая, пышноволосая, с ярко подведенными тушью глазами, фыркала:
– Видала я! Обожаю!..
Но от Бомбея не отстранялась.
Папаша шел весь опухший, с заплывшими якутскими глазками, над ним потешались не уставая.
– Папаня! – ни с того ни с сего окликал его, идущего со своим рюкзаком впереди, Гознак. – Все тебя спросить хочу: может, тебе не надо с нами? Ночь ночевать здесь будем, вдруг мамочка у тебя опять раздухарится?
– А чего мать-то? – не понимал Папаша.
– А это разве не она тебя так? – оттягивал углы глаз пальцами Гознак, и они делались у него щелочками.
Все хохотали.
– За своей следи, – огрызался Папаша.
Все снова хохотали.
– Где моя мамаша, то место тайну вклада гарантирует! – кричал, перекрывая хохот, Гознак. – За ней другие следят.
На это Папаша отвечать не решался. Мать у Гознака лечилась сейчас по принудиловке от алкоголизма, он это не скрывал, но кто б пошутил насчет нее – мог вытянуть из кармана и наладошник. Сам он мать поливал, но себя в обиду давать не любил.
– Не, это его не мамаша, его это сосед за жену! – включался Серый. Червонец был им выклянчен, внесен в общий котел, и ничего не мешало ему пустить душу гулять на воле, отыграться за то, трехдневной давности, когда он вынужден был вести этого сыночка домой. -
Девочки, – обращался он к женской половине, – ух, бойтесь Папашу, ух, ночью бойтесь, ух парень!
И опять все хохотали, поглядывая на Папашу, Буфетчица так со взвизгом прямо, и Папаша тоже смеялся насильно, ничего ему не оставалось делать. «Ну, уж ты подожди, – думал он о Сером, забыв, что все его бросили тогда в травмпункте, Серый только и остался. – Ты подожди, я тебя подловлю, вломлю тебе – пузырями пойдешь... »
Ему нравился из всей кодлы только Бомбей, такой спокойный, уверенный в себе, с такой силой внутри, с ним лишь и хотелось дружить и быть ему верным товарищем, но он для Бомбея был не лучше, чем эти Серый с Гознаком, и приходилось водиться со всеми. С Бомбеем они работали вместе в модельном, там и познакомились, но работать – это одно, а быть вместе вне работы...
Наконец Бомбей дал команду останавливаться.
– Во, тута, – сказал он, сбрасывая рюкзак на землю. – Отличное место. Прошлую осень с Поней здесь гуляли. Счастливое место.
– Вон, кострище даже вроде, – указал на серую круглую плешину в траве поодаль Папаша.
Никто не обратил на его слова внимания, и Бомбей тоже.
– А как Поня там, пишет, нет? – с особым уважением в голосе спросил Гознак.
Поня держал мазу в большой кодле, и Бомбей был его лучшим другом. Но нынче весной Поню забрали в армию, мазу взял такой Бульдог. Бульдог, с Бульдей Бомбей не ладил, и ему пришлось отвалить из кодлы.
– Два письма прислал, – сказал Бомбей. – На курсы поваров устроился. Ха! Не знаешь Поню, что ли?
– Поня – молоток! – протянул Гознак с восхищением.
Он помнил ту пору, когда ходил один, – не жизнь была, плач. А потом он познакомился с Гришей Понедельником с соседнего двора, Поней, и когда однажды он не дал задымить и его хотели бить, произнес это имя – Поня, и ребята не то что не стали бить, а дали задымить самому и еще извинялись, и жали руку, и просили прощения: «А мы не знали!»
Дело уже шло к сумеркам, солнце уже напоролось а пики елового леса за деревней и осело на них, надо было располагаться, ставить палатки, готовить костер.
Палатки расставили, наломали еловых лап, натолкали их под днище, чтобы лежать не на земле, нарубили сушняка для костра и пошли распаковывать рюкзаки.
Определялось уже, кто будет с кем. Бомбей не отпускал от себя Ирку. Блатной все ладил за Карагандой, она, кажется, поняла, что нынче не отвязаться от него, уже не отбривала его, как по дороге, а вяло так, нехотя отмахивалась. Гознак подбивал клинья к Буфетчице, и дело вроде шло. Серый крутился вокруг той, бедрастой, которую пообещала и привела Караганда,
у Живоглота баба была постоянная, Папаше не оставалось никакой другой, кроме ее второй подруги из совторговли: толстенькой, круглой коротышки, что вбок, что поперек – все одинаковой, с тугими, надутыми щеками, фамилия ее была Собакина, и тут же все стали ее звать Собакой.
Вспороли перочинными ножами банки с консервами, нарезали хлеб, накромсали колбасу и открыли бутылки.
– Разводи, Блатя, – приказал Блатному Бомбей.
Блатной, не дожидаясь повтора, тут же хватанул бутылку «Русской» и, напевая себе что-то под нос, принялся разливать по кружкам. Любил Блатной разводить, хлебом не корми – дай развести, особое какое-то удовольствие получал.
Буфетчица стала было жеманничать, убирать свою кружку, отказываться пить, кружку у нее отобрали и набулькали сколько положено. Ирка свою кружку подставила, но попробовала оставить в ней – на нее навалились всей кодлой, да громче всех бабы, и ей пришлось выпить.
Сумерки густели, переходя в тень, костер сделался ярче. Живоглот снова взял гитару, снова забренчал, но не подхватили – не до того уже было. Врубили магнитофон. Магнитофон был самое то, орал во всю мощь, создавал настроение, сидели, травили баланду, наливали, выпивали, опять травили . баланду, Бомбей пересадил Ирку к себе на колени и, обхватив ее обеими руками, нашептывал что-то, улыбаясь, на ухо, она слушала и фыркала время от времени:
– Неужели? Да?! Видала я таких!
Буфетчица с Гознаком уже лизались, Гознаку все хотелось поставить ей засос на шее, она визжала стиснуто и не давалась. У Серого застопорилось на полпути: бедрастая, благосклонная до того, отталкивала его руки, не давала даже обнять, перебегала от него с места на место. Собака, с Папашиной рукой у себя на плече, курила, выпуская дым в дым костра, говорила между затяжками:
– Я, между прочим, очень редко выезжаю за город. Я не люблю. Пригласят, а потом от хамья не отобьешься. Вон как от этого, – ткнула она сигаретой в Серого, пошедшего на бедрастую новым приступом. – Я езжу только по хорошим рекомендациям. Мне Людка сказала – друзья Васьки, ну, Ваську я знаю, отличный парень, я согласилась.
– А кто это, Людка? – спросил Папаша, теснее прижимая Собаку к себе.
– Да ну вон кто! – ткнула Собака сигаретой в живоглотовскую бабу.
«А Живоглота, значит, Васькой», – понял Папаша.
– Да, у нас кодла не то, что другие, – польщенно согласился он. – У нее на славу ребята. У нас один за всех и все за одного, и без всякой булды.
– А чего ж тебя так разукрасили тогда? – уличающе спросила Собака.
– Один был. Потом за меня навесили как следует.
Бедрастая снова меняла позицию – встала, обошла вокруг костра и села рядом с Папашей на свободный конец бревна. Серый со своего места глядел на нее поверх плещущего пламени с кривой, знающей ухмылкой: все равно ж не сбежишь никуда!
Бедрастая обхватила Папашу за шею, легла ему подбородком на плечо, зашептала в ухо, влажно обжигая дыханием:
– Чего ты за меня не заступишься никак? Чего ты с этой? Жду все, жду, а он никак...
У Папаши в груди изнеможительно-сладко защемило. Ему еще ни разу не обламывалось, а тут, кажется, само должно было упасть в руки. И Серому – ха, Серому как следует по морде выйдет.
– Ну ты, ладно, не вяжись, видишь, с тобой не хотят, – сказал он Серому, когда тот, покачиваясь, подошел, взял бедрастую за локти и стал тянуть вверх. – Не ясно, что ли?
Серый отпустил бедрастую и какое-то время стоял над ними троими, покачиваясь.
– Ну тогда вали отсюда! – сказал он потом.
Папаша, довольно похмыкивая про себя, снял руку с плеча Собаки, они поднялись с бедрастой и пошли на их прежнее с Серым место, а Серый сел рядом с Собакой, положил, как Папаша только что, руку ей на плечо и спросил хмуро:
– Чего скажешь?
Собака глубоко затянулась, вдохнула дым и вместо ответа подала свою сигарету Серому:
– Хочешь затяжку?
Серый взял, затянулся и отдал ей обратно.
– Я, между прочим, – сказала Собака, – за город очень редко выезжаю. В исключительных случаях. А то пригласят, а потом от хамья не отобьешься. Вон, как от этого, – по казала она на Папашу, лицо которого качалось сейчас сквозь пламя рядом с лицом бедрастой.
– А я тебе как? – поинтересовался Серый.
- Ты – нет, – глянув на него, серьезно произнесла Собака. И снова выпустила дым.
Тьма вокруг уже совсем загустела, сделалась полная ночь, и над головой густо вызвездило.
Гознак, обрабатывая Буфетчицу, все прикидывал – пора, не пора, все поглядывал для верности на Бомбея – что Бомбей, глянул в очередной раз и не увидел его.
Но Буфетчица заупрямилась:
– Чего спать, зачем спать? Всю ночь у костра просидим!
И не получалось своротить ее с места.
Гознака било злостью, он встал и пошел во тьму, к палаткам. Палаток было четыре, из крайней доносились жаркие, запаленные голоса, там возились, брезент палатки ходил ходуном.
Гознак сплюнул сквозь зубы:
– Па-адла!..
Вышло как надо у Блатного с Карагандой, у Серого с Собакой, у Живоглота с его бабой – само собой. Буфетчиuа проводила Гознака на длинном поводке до самого рассвета, но в конце концов он затащил ее в палатку к Серому с Собакой и взял у нее положенное. Накололся один Папаша; бедрастая таскала его к озеру, к деревне, давала целовать себя. Где угодно и как
угодно жаться, но и все, больше ничего. Утром, когда поднялись, плескались в озере, освежаясь, рассказывали друг другу, что и как у кого было, – насмеялись над Папашей от души, особенно Серый: здорово он себе выменял.

(Продолжение следует)
Tags: Литература
Subscribe

Posts from This Journal “Литература” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments