kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Categories:

рассказ "ПОЛОСА ДОЖДЕЙ" (начало)


РАССКАЗ «ПОЛОСА ДОЖДЕЙ»

Вот я наконец готов поставить здесь давно обещанный рассказ «Полоса дождей», о котором я опрометчиво написал в посте от 5 ноября 2015 г. и представления которого потребовали от меня читатели (а особенно вниманию <lj user=Elena ArieElena Arie). Напомню, что рассказ был написан в 1968 г., когда я учился на 2-м курсе Литинститута. Вот, чтобы не писать ничего заново об обстоятельствах создания рассказа, небольшая цитата из того ноябрьского поста:

«Я тогда был по уши в экзистенциализме. Сартр, Камю, все что можно было достать их собственного, а также написанного о них у нас – все было мной проштудировано, освоено, усвоено, я исповедовал философию экзистенциализма как религию, и «Полоса дождей» был именно таким, экзистенциалистским рассказом. Я ставил себе задачей привить экзистенциализм на родной почве, почва наша – отнюдь не почва французской экзистенции, и чисто внешне рассказ можно было прочесть как случай из жизни народной толщи, просто эта самая «толща» была не благостна и не напоена мудростью бытия, а подчинялась тем основным законам человеческой жизни, которым подчиняется жизнь и француза, и немца, и англичанина, и китайца…

Сначала меня прополоскали с «Полосой дождей» сокурсники на семинаре. Слово «чернуха» в то время еще не существовало, но воспользуюсь им, чтобы объяснить пафос того обсуждения. Борис Бедный, руководитель семинара, человек, более чем умудренный жизнью, и повоевавший, и посидевший в немецком лагере, и прошедший сквозь сито СМЕРШа (благополучно), напоследок посоветовал мне больше не писать таких вещей, довольно жестко предрекши в ином случае невозможность печататься.

Потом наступила пора полоскания в журналах: «Новый мир», «Юность», «Октябрь», «Урал», «Знамя»… Завернули рассказ все. И если от «Октября» я иного и не ожидал, то от «Нового мира» не ожидал той рецензии, что получил. Смысл рецензии был практически тот же, что и в «Октябре», только если «Октябрь» выразил все прямым текстом, то «Новый мир» пером критика с либеральной, если опять же выразиться современной лексикой, ориентацией облек тот же смысл в отвлеченные рассуждения о природе человека и неверном понимании автором этой природы. Из «Знамени» устами Нади Кожевниковой, учившейся на одном курсе со мной, я получил ответ от самого тогдашнего главного редактора: «Ты хочешь писать такие рассказы и печататься в советской литературе? Этого не будет». Что, собственно, в мягкой форме, сочувственно, было мне сказано Борисом Бедным…

Возможно, я был бы другим писателем, окажись «Полоса дождей» напечатанным сразу по написании, а не через десять почти лет. Что говорить, когда тебе дано знать, что ты «отщепенец в народной среде» и если не станешь другим, будешь затоптан, – невозможно сохраниться в том начальном, задуманном природой виде, в каком ты пришел в мир».

Ваш,
Анатолий Курчаткин

АНАТОЛИЙ КУРЧАТКИН январь 1969 каникулы Свердловск0001.jpg
Фотография того времени, когда была написана "Полоса дождей".

                                                                                               АНАТОЛИЙ КУРЧАТКИН

                           ПОЛОСА ДОЖДЕЙ
                                    рассказ
                     
                                          1
Дождь ударил сразу, не расходясь, окно было открыто, и комната наполнилась глухим, дробным шелестом, свежим прохладным запахом чистой воды.

Осип снял Зоину руку c плеча, поднялся и прошлепал к окну.

Светало, росшие вдоль забора кусты смородины, с черными, спелыми уже ягодами, были видны совершенно отчетливо, листья ее под тугими острыми струями дождя выплясывали частую мелкую дрожь.

– До утра, считай, – сказал Осип.

Небо обложило до самого горизонта; пухлые тучи, перетянув через луг, сваливались за дальний, еле видневшийся вершинами лес.

– А и не поедешь домой. Велика печаль... – Зоя высвободила из-под одеяла руки и, приподнявшись, протянула их к нему. – Мой до утра будешь.

– Ишь ты, «мой»... – Осип сел на кровати. Зоя обняла его, притянула к своей груди, показавшейся ему горячей после холода утреннего воздуха, и поцеловала.

– Целовать буду. Обнимать буду. Вот так. Не нравится?

– Коробов заедет. – Осип разжал ее руки и убрал под одеяло. – Коробов – друг. знает, что нужно мне ехать – погода-непогода, а оторвется от крали своей, будет как условились.

Он стал одеваться. Зоя накинула халат и вышла в переднюю половину избы, где на старой, рассыпающейся раскладушке было постелено ее дочери.

– Спит, – сказала она, вернувшись. – Тише иди, не греми. – Взяла его руки, забросила себе на плечи, прижалась к нему туго, обхватив за спину. – Сколь мы с тобой, всего-то две ночи до дня оставался. И жди потом, когда снова прирулишь...

На улице зафырчал, завыл сквозь дождь мотоциклетный мотор, в окно Осип увидел, как по дороге, к Зоиной калитке, медленно прополз мотоцикл с Коробовым, втянувшим лысую непокрытую голову в поднятый воротник кожаной своей куртки.

– Прирулю, – сказал Осип, наклонился, поцеловал ее в теплую, не успевшую остынуть после постели ямку на шее. – Пусти.

Он протиснулся между углом плиты и раскладушкой – раскладушка была взрослой, и девочка лежала где-то в самой вершине ее, маленький, еле видный клубочек, забившийся под одеяло, – вышел в сени и услышал шаги Коробова, поднимающегося по крыльцу.

– Верке конфеты-то не забудь завтра отдать. От дяди Оси, мол, – быстро шепнул он Зое. – Все. Иди.

Коробов распахнул дверь.

– А! Готов, – сказал он. – Побежали.

Дождь был крупный и частый, он шипел о затвердевшую за месяц безводья землю, словно пустая сковорода на огне. Капли его сразу же попали Осипу за шиворот, покатились по спине, и Осип, как и Коробов, поднял воротник куртки, натянул глубже кепку.

Мотоцикл стоял на ходу, мотор его хрипло и глухо урчал.

Вскинувшись на сиденье, глядя, как Осип возится с рогожкой, прикрывающей коляску, отстегивая ее, Коробов сказал:

– Дорого ты мне обходишься, Ося. Мало, что от бабы каждый раз уходи – тебя домой везти, так вон, и в ливень эдакий...

Осип забрался в коляску и натянул рогожку до самого подбородка.

– Э, что поделаешь, Генка...

От Тюльковки до Алахты было двадцать километров, дорогу года два назад засыпали гравием, но слой был тонкий, гравий быстро перемешало с глиной, и в дождь дорога опять размокала.

– Что поделаешь, говоришь? – крикнул, оборачиваясь, Коробов. – Так я тебе скажу.

– Ну? – отозвался Осип.

– Вот что я тебе скажу: нужно вам с Зойкой семьей жить. .

Дождь был со стороны Осипа, мешал Коробову говорить, Коробов морщил лицо и наклонял голову.

– Так это вce, – сказал Осип.

– Ну а чего же?

– Просто все как, – пробормотал Осип, не глядя на Коробова, втискиваясь под рогожку как можно глубже. – Просто как все у тебя...

Возле Осиповой избы Коробов притормозил. Осип выбрался из-под рогожки и хлопнул Коробова по спине:

– Спасибо.

– Ну давай, – буркнул Коробов, отпуская сцепление.

Осип пробежал по двору, толкнул дверь и вскочил в сени. С кепки текло, он снял ее и, нащупав в темноте ногой ведро, выжал. Одежда, хотя и сидел под рогожкой, тоже намокла, он снял ее, снял и ботинки и открыл дверь в избу.

Мать спала, выставив из-под одеяла худую белую ногу, запавший рот приоткрылся, в черном его отверстии одиноко желтел стесанный, обкрошившийся зуб.

Осип открыл заслонку печи, пристроил на нее ботинки, чтобы подсушились, и, прижимая мокрую одежду к груди, неслышно, на носках, ступил в большую половину.

Жена лежала на спине, вытянув по одеялу вдоль тела толстые, с большими мясистыми кистями, руки, одеяло плотно обтянуло ее восьмимесячный. живот, и он мощно выдавался над ее большим тяжелым телом.

Осип забросил одежду на печь, снял носки и лег.

Растревоженная чем-то во сне, жена забормотала непонятно, зашарила руками вокруг себя, повернулась на бок и обняла Осипа, прижавшись щекой к его плечу. Он убрал ее руку, отодвинулся к краю. Она лежала некоторое время, не двигаясь, но вдруг замычала от страшного сна, просыпаясь, и поднялась на локте. Повела вокруг круглыми от ужаса, невидящими глазами, поняла – все, что было, случилось с ней только во сне, и, вздохнув, упала обратно на подушку.

– Фу ты господи, мерзость какая... – Она почувствовала рядом с собой Осипа и осеклась. – Явился?

– Явился, – сказал Осип.

Жена села, привалившись спиной к стене, и уперлась руками в бедра.

– Ты где это ночь был? Таскался где, козел кудрявый? Я тебе жена или кто, под утро ко мне приходить?

– Жена, – сказал Осип. – Сама не знаешь?

– Сама-то я знаю. Ты забыл, видать. Ни слова не сказавши... А-а! – швыркнула она носом. – Баба у тебя есть. От нее – ко мне... Ах ты! Ну, я тебя выслежу, козла кудрявого, я тебя выслежу...

– А и здорова ты говорить. Говоришь и говоришь, говоришь и говоришь, заклепай тебе рот – на сутки не хватит. Тимофей приехал, из Норильска. У него и был.

– Что по Тимофеям ходить?

– А поди ты. Друг он мне, нет?

Осип повернулся к жене спиной и закрыл глаза.

– Нечо все равно ночь-заполночь ездить, – сказала она. – Утром не добудишься – за водой сама идешь, дрова сама прешь…

– Вот и помолчи, дай поспать. Завтра в рейс утром.

– Что за моду, говорю, взял: ночь-заполночь в гостях сидеть да жене ничо заране не говорить...

– Спи, – крикнул Осип и услышал, как зашевелилась, вскрипнула сеткой проснувшаяся от его крика мать. – Хоть ночью от тебя покой будет?

Жена замолчала и некоторое время лежала так тихо, что Осипу не слышно было даже ее дыхания. Потом она вздохнула и пробормотала:

– Господи, дождь-от какой...

                                           2
В комнате стоял запах сопревшей от влаги материи – мать мыла полы. Она выжимала тряпку, наклонившись над ведром, сквозь прилипшие к голове реденькие седые волосы просвечивала желтая глянцевая лысинка. Дождь кончился, на полу длинными прямоугольниками лежало яркое, яичное солнце. В открытую дверь Осипу видна была жена – она стояла, навалившись на стол, чистила рыбу, и руки у нее были облеплены чешуей.

Было ему нехорошо перед женой за ушедшую ночь, и он снова закрыл глаза, дожидаясь, когда мать домоет пол и затворит дверь.

Наконец звякнула дужка ведра, дверь взвизгнула шарниром и захлопнулась.

Осип сел на кровати и нагнулся, нашаривая тапки.

Пружины заскрипели, он услышал, как брякнул на кухне колодкой о стол нож, услышал шлепанье босых ног, дверь снова взвизгнула, и; когда, вытащив из-под кровати тапки, поднял голову, в комнате стояла жена.

– Проснулся? – сказала она. – Прям             герой. Я думала, кран тебе вызывать.

Платье у нее на животе было, как и руки, в чешуе.

– Ох, и неряха ты,сказал Осип. – В пиве у тебя мухи, поди, плавают? Кинь-ка там папиросы.

Она ступила за порожек, стерла чешую с ладоней о кромку стола и бросила ему папиросы. Он хотел было закурить, но передумал, положил пачку на постель и встал.

- Чего это побрезговал?

- На улице уж покурю. – Осип сдернул с печи высохшие брюки – они колом встали у него в руках, надел их и застегнул ремень.

– Во сколь сегодня будешь?

– Приеду к вечеру.

– А· картошку за тебя дядя окучивать будет?

– Без тебя я не знаю, когда мне окучивать. Встать не успел – «кто за тебя». Завтра буду. Видела ты меня, чтоб без дела я сидел?

– Не видела, – сказала жена.

– Что говорить тогда.

– Только лучше б ты когда не сделал что, а побыл со мной... – Она проговорила это 'не обычным своим толстым, сердитым голосом, а тихим, затаенным, ступила вперед и коснулась Осипа животом. – Кабы, Ося, меньше ты хозяйством занимался... ко мне лучше бы подошел... К Тимофею – время находишь, а со мной как побыть – так я уж и не помню когда.

Осип не ответил и, отводя от жены глаза, протиснулся мимо нее в переднюю половину.

Мать здесь уже вымыла, он услышал, как она выжимает тряпку в сенцах.

– Каков гусь, – сказала мать, бросая тряпку на пол, когда он вышел в сенцы. – Настасия до полночи свет жжет, его ждет, а он к жене с петухами жалует.

– У Тимофея был. – Осип открыл дверь на улицу и вынул из кармана папиросы.

– Нет у меня зубов – заговаривать их мне. – Мать раскрыла запавший рот, показала единственный свой желтый, стесанный зуб.

– Я тебе одно скажу: взял девку – живи. Блюди себя. Она с дитем твоим ходит. Того хватит, что из загса бегал, сейчас-от сиди, хозяйством занимайся.
   .

– Сижу, мамаша. – Осип закурил и бросил спичку матери в ведро. – Сижу и только тем и занимаюсь, что хозяйством.

Он вышел на крыльцо и, как был, прямо в тапках, спустился на размокшую, мягко раздавшуюся под ногами землю. День уже был белый, утро кончилось: торговали промтоварный и продуктовый магазины, на завалинке продуктового сидели трое мужиков, курили, ожидая, видно, когда Анастасия откроет пивной ларек.

Осип бросил не скуренную и наполовину папиросу, повернулся и пошел через огород за плетень, к белевшему скворечником нужнику. Он его поставил только второго дня, нужник еще пах свежим, недавно обструганным деревом, и надо еще было сколотить щит для очка да приделать запор.

Инструменты, доски – все лежало тут же, как он бросил второго дня. Осип сложил вместе две доски, придавил их коленом и стал пилить. Поперечины были уже нарезаны, ручкой он запасся – еще самого нужника не было, через десять минут он вогнал в щит последний гвоздь.

Когда Осип разогнулся, в проеме растворенной двери стоял Коробов.

– Привет, – сказал Коробов. – Опять по хозяйству? Крутишься, как белка в колесе, – ни минуты свободной?

– Оветшал совсем, старый. – Осип встал рядом с Коробовым. – Отец еще, до войны, ставил.

– Оветшал… – Коробов засмеялся мелконьким своим смехом, гладя полированный пустоволосый затылок. – То-то ты каждую доску нянчил – будто в столярное дело. Работу себе затягивал.

– Поставить так уж поставить, – сказал Осип. – И по этому делу приятно сходить было чтоб. Не вскочить да выскочить. Электричество вот проведу…

– Дома-то как?

– Как... – Осип собрал 'инструмент в ящик, отодвинул Коробова от двери и закрыл ее. – Как всегда.

– Расходиться тебе надо, – сказал Коробов, шагая вслед за Осипом. – Дурак ты был – женить себя дал.

Они шли огородом, картошка начинала цвести, обязательно ее нужно было окучивать.

– Женить дал, – сказал Осип. – А шум какой был, не помнишь? И мать тут, и теща, и ребенка ждет...

Год назад это было, прошлым летом. Только кончился срок вербовки и вернулся он из Норильска. Говорили ему про Анастасию – мужа ищет, перепрела в девках, зубами вцепится в того, кого ухватит, не выпустит. Не послушал: почему в воз не закинуть, что на дороге валяется, что само в руки идет, само в рот лезет, шире только разинь... Разинул. Полгода .прошло, как обпечатали, а уж видеть ее – и то сил нет.

Осип вышел во двор. Мать уже вымыла крыльцо, прополоскала ведро и сидела на лавочке обочь избы, ожидая, когда невестка позовет завтракать.

– Шума испугался, – Коробов догнал Осипа и пошел с ним рядом. Мужичье дело – юбку задирать, а бабье – как колени-то, вместе оставить или врозь. Зойка твоя не шумит - так ты и не чешешься.

– Каб Зоя мне раньше попалась. Взял бы и с дочкой, все равно сирота... – Осип остановился и бросил ящик с инструментом на землю. – Ладно. Ты чего зашел?

Коробов засмеялся. Был он низенького роста, худой, с остреньким, как огурец, голым черепом, и смех его, мелкий, дробный, будто горох, был подходящ к нему.

– Ох, Оська, и человек ты! Сначала делаешь, потом думаешь. Куда тебя понесет, туда и заворотишь. А я-т поначалу думал, ты кремень мужик.

– Брось, – сказал Осип. – Все одинаково живем. Кому только в рот салом, а кому тем же салом да по сусалам. Чего, говорю, зашел?

– А по службе. Как начальство. Тебе в рейс, а в гараже тебя нет. Ездил в райисполком тут, вот и завернул.

– Иду сейчас. Поем и иду, – сказал Осип.
- А я уж думал. - подмигнул Коробов, - ну тут с тобой политбеседы ведут, вдруг, думаю, выручать надо...

Жена пробухала тяжело по ступеням, прошебуршала травой, росшей вдоль дома, – стукнула калиткой.

– Спишь, Настасия, до дня, жди тебя тут за пивом, – услышал Осип, как поднялись с завалинки продуктового магазина мужики.

– Ладно, – так же громко ответила она. – Подождали, не велика беда. Не министры.

Мать собрала Осипу яиц, масла, налила в бутылку из-под «Жигулевского» томленого молока.

– Ты Настасии купи-ка в Ужуме помидор соленых, – дала она ему еще и полиэтиленовый кулек. – В Ужуме-то, ей говорили, есть. Девка помидор соленых хочет, вечор мне еще сказала, а тебя, поди, не попросила? Очень ей соленых помидор хочется, ей сейчас соленого очень даже...

– Куплю, чего не купить, – взял Осип кулек. – Не кощей бессмертный – бояться попросить меня. Посмотрю в магазинах. Будет – куплю.

Солнце стояло уже совсем высоко, дорога подсыхала и на обочинах успела затвердеть. Пегие, вывозившиеся в грязи куры разгуливали по улице, тыкали головой себе в лапы, склевывая не уползших в землю червей, три рыжие тощие дворняжки, труся хвост в хвост, перебежали дорогу. Осип шел, не оглядываясь, старался забыть и нынешнее утро, и ночь, словно все у него было нормально в жизни, и думать о предстоящем дне.

По дороге, в долгом, чуть не до пят платье, в большом, широком ей жакете, вяло переставляя ноги, шла Матрена Рыжещекова, гнала корову, слабо помахивая на нее хворостиной, – заспала, видно, утро со вчерашнего, корова, может, ее и разбудила, не в силах держать молоко. Старухи сидели на лавках у заборов, греясь на солнце, смотрели на Матрену, здоровались, она поднимала голову и, покачав ею, снова понукала корову, тыча ей в бок хворостиной.

Осип свернул в боковушку, чтобы не встретиться с Матреной. Лет двенадцать назад, семнадцатилетним пацаном после школы, он ходил, как и другие, к брошенке Рыжещеконой – была бездетная, испорченная абортом, тосковала. Все веселья хотела, ни одной картины в клубе не пропускала. Ходил к ней и после, когда уже закончил курсы шоферов, и запомнилось, как однажды – будто вожжа ей под хвост попала – выгнала его из избы, толкала кулаком под дыхало и кричала, и потом, видел он в окно, сидела на кровати и отирала простыней глаза. А когда пришел из армии – пила, и уж ничего ей не надо было, только бы выпить; может, потому и пускала, что водку если, а не как раньше – пила, раз приносили...

Матрена миновала боковушку, Осип спустился обратно, посмотрел ей вслед, как она шла, придерживаясь рукой за коровий бок, и отвернуся.

Коробов уже выписал ему путевку, они залезли в кабину осиповского ЗИЛа и из горлышка выпили по бутылке пива, залежавшегося у Осипа в бардачке.

– Перестояло, – сказал Коробов.

– Перепрело, – согласился Осип. Он засунул бутылки обратно в бардачок, положил на них узелок с едой и захлопнул крышку.

– Ну давай, – сказал он, – вытряхивайся. Поеду я.

                                                    (Окончание рассказа из-за большого объема текста в следующем посте)


                              
Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments