kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

рассказ "ПОЛОСА ДОЖДЕЙ" (окончание)

                                           5
Студент лежал лицом в землю, ноги его, в грубых рабочих ботинках, свесились вниз по скату, брюки разодрались, ноги оголились и белели в темноте.

Осип зажег фонарь.

Колесо пришлось на левый бок и голову. Осип перевернул студента на спину и посветил ему в лицо – глаза его были залеплены землей.

Дождь поутих, стал мельче и реже – гроза отодвинулась, и только молнии еще беззвучно вспыхивали на горизонте.

– Что тут такое?

Осип обернулся – Тимофей стоял за спиной, сунув руки под мышки и дрожа: видно, проснулся, вылез из кабины и пошел вслед за ним.

– Убился, что ли? – опять спросил Тимофей.

Осип не ответил, присел над студентом и вновь посветил на него фонарем.

– Выпал он или как? – Тимофей встал рядом с Осипом, глянул на студента и отшатнулся. – Ося... правда? Как оно... вышло?


Сибирская дорога

Осип совсем отрезвел, и ему стало холодно: куртку он второпях забыл у Семенихи и был сейчас в одной рубахе.

– Как... – сказал он. – Вышло, и все. Не все ли равно?

Он выключил фонарь и зашагал к машине. Тимофей догнал его и схватил за руку.

– Может, живой он, а?

– Живой... Хорошо ты на него поглядел? А то иди, послушай сердце. Может, услышишь что.

Осип поднял сиденье, вытащил ватную стеганку. Вместе с нею вытянулся черенок лопаты, он толкнул его обратно и опустил сиденье. Ватник был старый и промасленный, но все же в нем было терпимо на дожде.

– Ося, – сказал Тимофей. Он все топтался за спиной у Осипа, длинные его прямые волосы намочило, они слиплись и сосульками свешивались на лоб. – Ося, что делать-то будем?

– Что! – закричал Осип. – Что ты все время – что?! Почем я знаю – что? В тюрьму пойдем, вот что...

Он сел на подножку, хотел снять кепку, промокнуть ею голову, но вспомнил, что дождь и голова у него не сопрела, и еще вспомнил, как Тимофей говорил ему: не сажай. Начнется следствие – пойди докажи, что не ты убил. Вызовут Семениху, скажет она, как замахивался он на студента бутылкой – вот и конец. А если решат, что не он убил, – какое право имел отдавать руль? Да еще пьяный был... Так и так – все одно. Добра не жди.

Он сидел минут пять, капли, скатываясь с крыши, попадали ему за шиворот, он их не замечал. Потом встал – Тимофей сидел в кабине, положив руки на колени и согнувшись. Как Тимофей хлопнул дверцей, он и не слышал.

– Тимоха, – сказал Осип. – Встань-ка...

Тимофей приподнялся. Осип откинул сиденье, нащупал черенок лопаты и потянул его на себя.

– Возьми в прицепе другую. Как угадал я – забросил третьего дня.

– Ося!.. – Тимофей перелез через рычаги, ухватился за черенок вытянутой Осипом из-под сиденья лопаты. – Что ты, Ося... не надо. Может, повезти куда?

Осип сорвал с себя кепку и швырнул ее оземь.

– Куда везти-то? – закричал он. – Куда? На беду свою, а? Поверят тебе... Не сам же он выбросился? Пьяные мы были, поругались – вот и столкнули... - Он снова сел на подножку и обхватил руками голову. – Ничего нам другого нет, Тимоха. Ничего.

– Найдут ведь...
                     .
– Найти-то не найдут, Тимоха... Кто видел, как он садился?

…Земля все не уходила, они утрамбовали ее ногами и сверху осторожно надвинули дерн, чтобы он встал ровно так же, как был прежде.

В кабине Тимофей наткнулся на студентов рюкзак, поднял его и сунул Осипу:

– Рюкзак-то забыли.

– Оставь, что ж теперь, – сказал Осип. – Дену куда-нибудь...
      .
До Тюльковки ехали молча. Осип курил папиросу за папиросой, дорогу размыло, приходилось все время переключать скорость, наддавать-отпускать газ, и эта необходимость механической, обязательной работы успокаивала.

Жена Тимофея ждала их на улице – услышала, видно, мотор; во всем двухэтажном двухподъездном доме горели только два угловых окна – в Тимофеевой квартире.

– Живы-здоровы? – сказала она, засмеялась и толкнула Тимофея маленьким своим кулачком в живот. – Ливень какой был, я уж думала, до утра ждать.

Осип забрался наверх, размотал веревку, которой был стянут брезент, подал Тимофею его багаж – три чемодана и два ящика. Потом они перетащили все это в квартиру, заваленную неразобранными еще вещами, и Осип сошел во двор. Тимофей спустился за ним – рука у него, когда он подал ее Осипу, была вялая и потная.

– Слушай, Ося, – сказал он, – а если студент...       живой был? .

– Нет. – Осип захлопнул дверцу и опустил стекло. – Не был.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – закричал Осип. – Что ты, не видел его?

– И что ж, что видел. Не медики мы...

Мог он быть и живым, студент. Сначала, как увидел его, с раздавленной грудью, с проломленной головой, лежащего ногами вниз по скату, так и уверился, что мертв, а когда надвигали дерн, словно ударило вдруг, что мог быть и живой, и только об этом и думал дорогой, куря папиросу за папиросой.

– А, Ося?

– Может, и живой, – сказал он тогда. - Сам я об этом думаю.

– Господи! – Тимофей лег головой на крыло машины. – Как же жить будем? Ося!..

– Отойди! – Осип включил зажиганье. – Убился студент – как дважды два.

Он вырулил на большак, проехал всю деревню насквозь и остановился. Он сам не мог понять, почему остановился, вылез из кабины, обошел машину кругом, попробовал ногой скаты на прицепе, снова залез в кабину, хотел захлопнуть дверцу – и выключил зажигание.

Он пошел обратно в деревню.

Ночь стояла тихая и спокойная, далеко, на другом. конце деревни, залаяла и умолкла собака, тучи стянуло за горизонт, небо вызвездило, и горбатая луна низко стояла над лохматой полосой леса. У Зоиного дома Осип остановился. Окна были темны и, как всегда, не закрыты ставнями. Осип открыл калитку и ступил во двор. Пес взбрехнул со сна, загремел цепью, но пахло знакомым, он тявкнул еще раз и полез обратно в конуру. В доме послышался какой-то шум – встала, наверное, Зоя с постели, – Осип выскочил за плетень и, не закрывая калитки, быстро зашагал по боковушке вниз, к реке.

Он вышел к мосту, к самому глубокому на реке месту, где мальчишкой, бывало, удил рыбу... Луна рифленым латунным кружком плавала в воде. Вода была темна и спокойна, только колыханье луны выдавало ее движение. Осип представил, как переваливается через перила и летит навстречу этой воде, с металлическим холодом прикрученного к груди домкрата под подбородком, – и все у него внутри передернулось от мороза.

Он долго еще стоял на обрыве, глядя на колыхающуюся луну, и понял, что не сможет.

...Обратно он возвращался другим путем, чтобы выйти прямо к машине. После дождя воздух был чист, мотор тянул на полную мощность, как никогда не тянул днем, в пыль и жару, дорога от Тюльковки началась лучше, и время до Алахты прошло – он не заметил.

                                           6

Дверь у Матрены была не подперта.

Осип толкнул ее, взвизгнули несмазанные петли, он налетел на стоявшее с приходу ведро, оно опрокинулось и покатилось по сенцам, бренча дужкой.

В избе завозились, заскрипела кровать, и хриплый Матренин голос спросил, осекаясь со сна:

– Кто это?

– Савельев, – сказал Осип. – Савельев Осип, помнишь?

В избе снова заскрипела кровать, босые ноги зашелестели по полу, щелкнул выключатель, и желтая полоска света легла между дверью и косяком.

Осип нашарил ручку и открыл дверь.

Матрена была во всегдашнем своем длинном, глухом платье, оно было измято, собралось на пояснице складками, и из-под него выглядывала обтрепавшаяся, давно не стиранная рубашка. Кровать стояла не расстеленная – Матрена спала прямо на покрывале, оно сбилось, и один конец его сполз на пол.

– Здорово, – сказал Осип. – Поздно я, ты прости.

– Ниче. – Матрена снова села на кровать, почесала в волосах, нашла подушку и легла, закинув на себя сползший конец покрывала. – Савельев... Оська. Как же, помню.

В избе было холодно. Набухший водой ватник не дал высохнуть рубахе, она липла к телу. Осип стряхнул его с плеч и стащил рубаху.
          .
– Пусто у тебя, Матрена. Затопила бы, что ли...

Матрена заворочалась, скинула с себя покрывало и села на кровати, свесив тощие, в синих венах, ноги.

– А ты че это... зашел? В кои веки. Че тебе у меня делать? Брага вся вышла, всю вчера подмели... да че тебе моя брага – жена наварит.

Осип сел к столу, облокотился и сжал голову руками.

Ему подумалось – хорошо бы заплакать: как бы сделалось сразу легко и так жалко самого себя, что ничего бы не осталось, кроме этой жалости, все растворилось бы в ней, все вымылось бы ею... И вспомнил, когда плакал последний раз – это еще в школе было, в десятом классе, на выпускном вечере. Женя Петрищева ушла на чердак с Петькой Кузьминым, он их застал, и Петька, спустившись в зал, сказал, отведя его в сторону: «Не бегай за ней попусту. Моя девка, сам видел...» И вот тогда-то он плакал во дворе школы, сидя на выстуженной прохладной июньской ночью пустой лавочке, и кто-то повел его к Матрене – именно тогда пришел он к ней первый раз; выпил у нее браги, выбрел в сенки, забрался на топчан и опять заплакал, уткнувшись лицом в коленки. Вышла Матрена, услышала и прижала голову его к своему животу: «Ты че это, родненький мой? Ты че это, упился, а?» – живот у нее был теплый и мягкий, и он вытирал слезы о ее платье...

Убежал тогда из школы – проще всего было: убежать да зареветь. Всегда так, всегда – заткнуть голову в песок поглубже, а там будь что будет. Когда весь гараж поил Коробова, даже рюмки ему не выставил. Думал: все равно безнадежно. А Коробову показалось: из принципа не поит, из гордости, из уважения к себе. Оттого и дружба вышла...

В окно дунуло. Осип сидел голый, спина еще не просохла после рубахи – его обдало дрожью.

– Да Матрена же, – закричал он, – можешь ты печь затопить, нет?

Матрена достала лучину, сунула ее в печь и поднесла спичку.

Дрова были сухие, занялись быстро и весело потрескивали. Осип открыл топку и присел на корточки, подставив огню спину.

– Я тебя пацаном помню, – сказала Матрена. Она прошаркала к столу и села, подперев голову рукой. – Ты тогда в сенках сидел, все платье мне измочил... – Улыбка рассекла ее желтое лицо с отвисшей на щеках кожей, она оторвала голову от руки и глянула на Осипа.

Изба у нее напоминала Семенихину, стол был непокрыт, черен и изрезан ножом, спинки кровати облупились и поржавели, покрывало на кровати было то же, что еще помнил Осип, – голубое с синими цветами, только выцвело и обтрепалось.

– Как живешь, Матрена? – сказал он.

– Как... Хорошо. Хлеб есть, че еще? Молоко нынче сгорело – перестояла Милуха.

– Пусто у тебя, Матрена.

– Старая стала, – сказала она. – А че мне теперь? Жила как жилось... Ребенка выкинула – мужик-то в Норильске, еще два года должен был... А мне, думаю, поднимать его одной? Замаюсь, думаю. Как легче хотела. А обернулось... Бросил мужик.

– Помолчи, Матрена, помолчи, не говори!

Осип хотел сказать, а вышло – крикнул, он поднялся, распахнул дверь и вышел на крыльцо. Но сил спуститься вниз не было – дрожали ноги, и он прислонился к косяку, закурил. И едва затянулся, желудок подступил к горлу.

Он стоял, держась за косяк и согнувшись, каждый раз, как спазмы сжимали желудок, голову дергало, и он боялся удариться ею о косяк. И вся будущая жизнь виделась теперь Осипу с необыкновенной ясностью. Теперь или сойти с ума, или спиться, как Матрена, бродить полоумным по Алахте, тереться у пивного Настькиного ларька, клянчить у мужиков, подходящих за кружкой пива, на опохмелье... Теперь – одно из двух, теперь – все. Плюнуть нужно было на свой страх, погнать, как можно быстрее, в больницу – будь что будет...

И некого винить. Только себя.

– Настасия твоя сегодня мне пива пожалела, – сказала вдруг за спиной Матрена. Она почесала в волосах и уронила руку на колени. – Просила налить – не налила. Мужики, ладно, выручили... купили.

– Дожди, – выдохнул Осип, разгибаясь. – Дожди, Матрена... спасу нет. Льют и льют, и никуда от них не денешься, дорогу размоет – завязнешь, вылезти не можешь.

– Дожжи, – согласилась Матрена. – Это полоса такая – дожжи... Пройдут. В Красноярске вон, передают, тоже дожжи. Кажный день. А ночью – у нас.

– Полоса, говоришь...

Матрена зевнула и, зевая, сощурила глаза:

– Тяжко тебе... Ты знашь, соврала я. Закуси у меня нет, а брага осталась...

Она встала из-за стола, залезла под кровать и вытащила трехлитровую стеклянную банку. На дне в ней плескалась мутная коричневая жижа.

И некого винить. Некого!

Матрена налила стакан и повернулась к Осипу. Рука у нее тряслась, была желтая, с тонкой, ссохшейся кожей, казалось, дотронься – зашуршит, словно бумага, жилы перетянули ее толстыми корявыми веревками.

Осип прошел в избу, поднял с пола ватник, достал из кармана сунутые туда во время дождя часы. Шел четвертый час.

– Не надо, Матрена, – сказал он. – Поеду я. Жене вон помидоров купил... соленые... Поеду, спать пора. Завтра с утра картошку окучивать.
                                                      Октябрь 1968 г.
Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag