kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Categories:

ХОЗЯЙКА КООПЕРАТИВНОЙ КВАРТИРЫ, рассказ (окончание)


  Платформа Лось, современный вид            

                                          3

Спустя два с половиной часа Элла была уже свободна, с пустой сумкой и деньгами в кошельке. До конца нянькиного дня с сыном оставалось еще время, и она решила зайти в горком профсоюза культуры на площади Дзержинского, справиться о путевках на лето. Три года назад ее свели с инспекторшей из этого горкома, и уже два лета подряд Элла ездила на юг, а прошлый год путевка была даже семейная, ездили все втроем, вместе с сыном.

Роза Яковлевна, пятидесятилетняя румяная брюнетка с золотыми перстнями на пальцах и золотыми сережками в ушах, была на месте, она заулыбалась Элле, встала, они поцеловались и вышли из комнаты в коридор.

– Все, Эялочка, в порядке, что вы взялись волноваться? – сказала Роза Яковлевна .- У меня уже все припасено, в июле они начнут гореть, и вы их получите.

– А вы насчет шубки для внучки не беспокойтесь, к осени будет ей шубка, – сказала Элла.

– Ой, что вы! Я и не беспокоюсь, – ответила Роза Яковлевна, они вернулись в комнату, на плитке закипал кофе, и Элла минут пятнадцать посидела еще с Розой Яковлевной и другими женщинами из комнаты, попила крепкий ароматный кофе с рассыпающимся во рту, дорогим трехрублевым печеньем.

Когда она подходила к дому, «Жигули» их стояли у подъезда – муж, значит, уже вернулся, а из двери как раз выходила нянька с рвущимся вперед сыном.

– Ой, фу! Все. Бери, – отпуская шарф, за который она держала его, чтобы он не клюнул носом об асфальт, сказала нянька. – Сил моих больше нет. Все!

– Мама! – закричал сын, бросаясь к Элле и на ходу брыкая назад, в няньку ногой. – А ты мне два помидора на холодильнике оставляла, а она один взяла и съела.

Элле стало неудобно перед нянькой.

– Чего ты болтаешь, а? – сказала она строго. – В кого ты такой уродился? Я тете Маше разрешила, а ты не знаешь – так чего болтать?!

Сын надулся, сунул руки в карманы пальто и, отвернувшись в сторону, пробормотал:

– А что она наше ест, наши же помидоры.

– Я ему, придем домой, задам, – грозя в сторону сына пальцем, сказала Элла няньке. – Минуту, теть Маш, погуляй еще, я спущусь сейчас.

Она поднялась на свой этаж, открыла квартиру – муж сидел за письменным столом, не переодевшись в домашнее, на столе перед ним лежала толстая книга, он листал ее и что-то писал в кожаную тетрадь.

– Привет, – сказала Элла, стоя на пороге. – У тебя, что ли, семинар сегодня?

– Ну, – сказал муж, не оглядываясь. – Не мешай. Успеть надо конспект сделать.

Два года назад он закончил вечернее отделение Энергетического, но работать на участке мастером, сидеть ждать, когда сделают начальником участка, а может, и не сделают, так и просидишь в мастерах до пенсии – не очень ему это нравилось. И когда в прошлом году ему посветила карьера по профсоюзной линии, он сразу же на всякий случай поступил в университет марксизма-ленинизма.

– А я думала, ты меня к маме отвезешь, – сказала Элла.

– Зачем это тебе к маме? – повернулся муж.

Элла любила высоких мужчин, и муж у нее тоже был высок, плечист, но уже он наел себе живот и грудь, и овальное, как дыня, лицо его с маленькими, прищуренными всегда, острыми глазками тоже обросло по щекам и подбородку салом.

– Что я, к маме не могу, что ли? – Элле его тон не понравился.

– Чего к ней каждый день ездить – вот что! Дома посиди, ужин приготовь.

Ужин-то Элле и не хотелось готовить – ничего что-то сегодня не хотелось делать. Ни ужин готовить, ни с сыном гулять. А так бы – туда съездили, там поболтались, чем-нибудь бы да подзаправились, а потом уж, гляди, и обратно ехать надо, день кончился.

– А тебе чего, машины жалко, отвезти меня? – скандально повышая голос, спросила она. – Сам ездишь каждый день, а я прошу – так чего ехать! Машина на чьи деньги куплена, на твои, может? Много ты их приносишь!

– К чертовой матери, дай мне поработать! – Муж вскочил со стула, схватил тетрадь и звонко хлопнул ею о стол. – Я работаю, понимаешь ты, а?!

– О, смотри! Он работает! – Элла на мгновение приняла свою любимую позу, подпершись в бедре рукой. – Вот я работаю – это да! – сказала она затем, вытащила из кармана кошелек, а из него тугую пачку денег и помахала ею в воздухе.

Муж, не отрывая взгляда от денег в ее руке, медленно осел на стул, посидел и потом сказал, заскрипев зубами:

– Ох, попадешься, Элка... Что делаешь, а? Сама попадешься, меня потянешь... Хватит уж – полная вон квартира.

– О путевках договорилась, – сказала вместо ответа Элла, уталкивая деньги обратно в кошелек. – Планируй отпуск на июль. – И спросила насмешливо, упругим голосом:ж – Так свезешь к маме? Лишние десять минут тебе. Закончишь конспект свой, пожуй чего в холодильнике, а приедешь потом за нами – у мамы там ужин будет.

– Ладно, договорились, – сказал муж, отвернувшись, подождал – Элла не уходила, и он рявкнул, глянув на нее из-за плеча: – Иди, говорю, отвезу!

– Ой, испугалась! – пропела Элла, поворачиваясь на каблуках, и побежала в соседнюю комнату собирать в сумку запасную одежду сыну. У нее и без того было отличное настроение, как пришло с того звонка приятельнице, так и держалось, но сейчас оно словно бы подогрелось еще на градус-другоц. – Ой, боюсь, ой, боюсь!.. – пела Элла, бегая по комнате. И чувствовала, какая она молодая и здоровая.

Последний раз она боялась мужа, который, собственно, тогда еще не был мужем, четыре уж с лишним года назад, не его, точнее, боялась, а того – ну как он не женится? Двадцать пять уж подходило, что и говорить – возраст, хватит, погуляла, пора уж облаживаться было в жизни, оседать, устраиваться, одна когда, как кол, так хоть десять «Жигулей» у тебя на сберкнижке лежат, а все вроде как без смысла.

Она набрала телефон матери, чтобы предупредить ее, попросить приготовить ужин, но телефон не ответил. Мать, видимо, еще не вернулась с работы. Она сейчас работала бухгалтером в издательстве – последний год перед пенсией, а раньше, но давно уже, работала в сберкассе. Элла помнила, как мать ушла, она уж тогда большая была, пятнадцать лет, все понимала: в соседней сберкассе трех человек посадили за то же, что мать делала, – за билеты лотереи. Мать со страху и ушла. От соблазна, от греха подальше. Но все, бывало, вспоминала те времена, вздыхала: а товарки-то ее до сих пор на тех местах сидят – и ничего.

Нянька на улице уже маялась.

– Ой же ты, наконец! – сказала она с облегчением, увидев Эллу.

Сын рядом, взобравшись на оплывший, осевший черный сугроб, колотил по нему ребром металлической лопатки, шмотья грязного снега летели во все стороны, ему это нравилось, и он хохотал, что-то крича.

– Все, свободна, теть Маш, – сказала Элла. – Завтра я дома и послезавтра тоже, не приходи.

– Хорошо, хорошо, – поблагодарила нянька, но не уходила, топталась чего-то рядом.

– Чего, теть Маш? – спросила Элла.

– А дак вот... попросить бы тебя... сможешь, поди, – мелко посмеиваясь, с неловкостью в голосе сказала нянька. – Помидорчиков мне не достанешь? Килограммчик бы. Ироду-то моему... Тошно ведь там, так хоть свеженьких-то.

– Нет, теть Маш, что ты. Себе-то еле-еле. – Элла махнула рукой, как бы добавляя к сказанному: да уж трижды пожалела, что связалась с этими помидорами. – А чего ему сейчас помидоры-то? – спросила она. – Пусть лета дожидается.

– Дак оно конечно... пусть, – пробормотала нянька. И, заглядывая ей в глаза, заискивающе показала в улыбке свои желтые одиночные зубы: – Никак нельзя, да?

– Никак, теть Маш, никак, – сказала Элла.

– Ага, ага... – понимающе покивала старуха и, ни слова не говоря больше, пошла к своему дому.

– Ну-ка молотить там кончай – размолотился! – обратила Элла внимание на сына. – Слезай, кому говорю, вон все пальто мне испачкал.

– Да-а, а мне скучно, – переставая, однако, колотить по сугробу лопатой, заныл сын. – Все в детский сад ходят, а я возле дома здесь... 

– Дурак, благодарить потом будешь, – сказала Элла, поддавая ему ладонью по затылку. – В детский сад захотел. Свинками-чумками там болеть. Слезай давай, кому говорю, сейчас папа выйдет, на машине поедем.

Уже темнело, воздух был грязно-фиолетов, в доме зажигались огни.

У матери в квартире не горело ни одного окна.

Элла попросила мужа не уезжать, оставила сына на улице и поднялась к материной квартире. На звонки ее за дверью не раздалось ни звука – матери дома не было. Элла постояла возле квартиры с минуту и спустилась вниз.

– Накрылся у тебя семинар, – сказала она мужу со смешком. Покручивая ключами на пальце, он прохаживался перед машиной.

– Как накрылся? – хотя тут же и догадался о причине, спросил он, мгновенно озлобясь.

– А чего ты так вскидываешься? – Элла открыла дверцу и села в машину. – Ну, накрылся и накрылся – вот уж трагедия! Вези нас домой обратно.

– Да меня же выгонят, дура ты такая, не понимаешь? Это ж мне для будущего нужно!

– Сам дурак,. – сказала Элла. – Чего волнуешься? Не выгонят. – И снова засмеялась. – Будут выгонять – я схожу, поговорю, и не выгонят. Садись давай, успокаивайся. Успокаивайся – точно уж теперь на семинар свой не успеешь. Петр! – позвала она сына, отламывающего от скамейки у подъезда подгнившую планку. – Иди садись в машину!

– А это как же ты поговоришь? – иронически и настороженно спросил муж.

– Как? – Элла хмыкнула и пожала плечами. – Как обычно. Знаешь, какое у меня обаяние есть?

– Вот идиот, послушался тебя, – бормотал муж, устраиваясь за рулем. – Охота мне сейчас домой ехать...

– Ладно, – сказала Элла, – хватит. Мне охота. Поехали, ничего.

Все же они еще постояли возле дома минут десять, ожидая – может быть, мать появится, и тогда, пожалуй, можно будет попытаться исправить поломанные планы, но матери не было и не было, и они поехали.

                                                 4
Сын уже был уложен на раздвижной тахте в маленькой комнате, рядом с письменным столом, под книжной полкой с учебниками, по телевизору, по четвертой программе, начался уже фильм, когда Элла спохватилась, что не сходила, как хотела, к председателю кооператива. Она сидела в кресле, вытянув ноги, читала фамилии артистов, занятых в ролях, муж, торопясь успеть до начала действия, ползал на коленях по полу, собирал в коробку разбросанные по всей комнате игрушки. Ладно, завтра схожу, лениво подумала Элла, но потом подумала, что завтра снова может забыть, и послезавтра что-нибудь помешает, а там какой-нибудь случай – и уйдет у нее эта шапка, а председателю кооператива обязательно надо бы.

Она заставила себя подняться, оттолкнув назад мягко зашоркавшее колесиками по паласу кресло, опять слазила на антресоли, достала шапку и завернула ее в «Правду».

– Я через минуту, сейчас, – сказала она мужу.

Председатель кооператива был лысоватый, в очках, сутулый мужчина научного вида, с большим, похожим на грушу носом, толстыми лиловыми губами. Он был уже в пижаме, когда открыл Элле, и без очков, и жена его, промелькнувшая в глубине квартиры, тоже в ночной рубашке, – собирались уже, наверное, ложиться спать.

– А-а... да-да, спасибо, – неловко себя чувствуя перед Эллой в пижаме, сказал председатель, когда она развернула газету и достала шапку. – Я даже не ожидал, вот, право... Мы так давно уже с вами говорили об этом...

– Ой, ну вы меня просто не знаете, – сказала Элла, улыбаясь. – Если я что говорю – это точно. Сейчас, конечно, конец сезона, но зима-то ведь снова будет.

– Да-да, конечно, – сутулясь, покивал председатель. – Что вы, конечно, великое вам спасибо. Вот не думал. Вы извините, что не приглашаю, но мы уже видите...

– Ой, ну что вы! Да и мне некогда. Я вот только занести. – Элла приложила руку к груди.

– А-а... – несколько заикаясь, протянул председатель. – Сколько с меня?

– Чепуха. – Элла махнула рукой и снова приложила ее к груди. – Мы же соседи, сочтемся. У меня была возможность – и я вам достала.

– Нет, нет, подождите, как же так? – растерянно спросил председатель. – Нет, как же? Ну, ну... я не знаю, сколько она... пятьдесят? Шестьдесят? Семьдесят?

– Вообще двести двадцать, – сказала Элла и, увидев лицо председателя, еле себя сдержала, чтобы не заулыбаться. – Впрочем, если вы так уж хотите – ну, дайте мне рублей двадцать. Я не буду внакладе.

– Нет-нет, подождите... – забормотал председатель, но Элла оборвала его:

– Ну я же говорю вам – я себя не обманываю.

Председатель сходил в комнату и вынес две десятки. Элла взяла их, свернула и сунула в карман халата.

– Евгений Палыч, – сказала она, – там на восьмом этаже скоро трехкомнатная, я знаю, освобождается, а у нас заявление лежит, на расширение, вы поимейте в виду.

– Да-да, – пробормотал председатель. – Там вообще-то два заявления, ваше и из сорок третьей, но я...

– Мы ведь вперед подавали, – сказала Элла. – Да ведь?

– Н-не знаю, не помню, – снова заикаясь, помотал головой председатель. – Посмотреть надо.

– В крайнем случае, мы и переписать можем, – Элла пожала плечами. – И переписать ведь можно, Евгений Палыч?

– Да, да... то есть я не знаю... я подумаю... да, – сказал председатель.

– Из по-олей у-уно-сится пе-ечаль, из ду-уши ухоодит вон трево-ога... – напевала Элла, спускаясь с одиннадцатого этажа к себе на второй.

Муж открыл двери с опрокинутым лицом.

– Новости тут у нас, – сказал он.

Пока Эллы не было, позвонила мать и сообщила, что она в больнице с гипертоническим кризом, увезли прямо с работы, и только сейчас вот она смогла доползти до телефона.

– Вон что, вон оно что... – зевая и потягиваясь, прошла в комнату Элла. Ее после посещения председателевой квартиры тоже что-то потянуло в сон. – А я-то все думала, куда делась. А оно вон оно что...

Муж, щелкавший замками на входной двери, укоряюще крикнул:

– Тебя вроде и не волнует?

– Ой, ладно, брось. Тоже мне, учитель нашелся. – Элла открыла шкаф и стала доставать постель. – В первый раз у нее, что ли? У нее этих кризов, знаешь, сколько было? Я вон тоже на бюллетене.

– Ты на бюллетене? – входя в комнату, удивился муж.

– Ну! – Элла даже и сама забыла, что она на бюллетене. Сказала – только тут и вспомнила.

А вспомнив о бюллетене, она вспомнила и все утро, эту женщину вспомнила, машиниста на рельсе, милиционера с двумя взятыми им из толпы мужиками...

– А почему ты на бюллетене? Заболела? – Муж остановился посередине комнаты и смотрел на нее.

– Да нет. Не заболела. – Элла заправила постель, села на тахте и стала раздеваться.

– Я на работу пошла, стою жду электричку, а тут дура какая-то, моих лет... вылазит из-под платформы...


Целый день она не вспоминала об этом, утром немного, а потом все напрочь забылось; никому и не рассказала о виденном как следует, и теперь вот просилось наружу.

– Это ж надо, а... А машинист что? – Муж сходил, выключил телевизор, выключил верхний свет, зажег кованое бронзовое бра над тахтой и стал раздеваться.

– А машиниста-то так всего и выполоскало. Стоит, держится за платформу, за край, и еле стоит, видно.

– Ну и ну, – сказал муж, качая головой. – А дура ведь, в самом деле.

Он лег рядом с Эллой, натянул одеяло, повернулся к ней и вдруг отстранился.

– Слушай-ка! – сказал он, приподнимаясь над ней на локте. – Забыл совсем. Тут я, как с работы приехал, Генку из двенадцатой встретил, ты у них пятьдесят рублей занимала?

– Занимала, – сказала Элла с закрытыми глазами.

– На что? Что у нас, денег не было?

– Вот именно, – буркнула Элла, – не было.

Муж помолчал, переваривая сказанное, и потом покашлял.

– Ну так отдай, раз занимала, чего не отдаешь? Что говорить о нас будут, думаешь?

– Именно что думаю, ты не думаешь. – Элла лениво разлепила глаза и покрутила пальцем у виска. – Машине нашей, думаешь, не завидуют? Гарнитуру нашему? А я деньги займу – нас и пожалеют.

– Чепуха, – пробормотал муж, ложась. – Полная чепуха.

Элла хмыкнула.

– Именно что чепуха: пошла да заняла – всех трудов. А эта-то, – сказала она, – что под поезд-то... в пальто таком... дорогом, импортном, в магазине и не достанешь, что, спрашивается, заставило...

Муж снова повернулся к ней, пододвинулся и стал трогать ее, водить по ее телу рукой – ласкать. Элле не хотелось ничего, все в ней спало после того, с Эдиком, и она сбросила его руку.

– Я тебе про что рассказываю, а ты с чем?

– Да это что и говорить... это ж надо такое! – сказал он и снова стал водить по ее тайным, самым чувствительным местам и целовать в шею, и она стала уступать мало-помалу, что-то шевельнулось у нее в глубине и стало разгораться, разгораться, она еще рассказывала про нынешнее утро, про то, как милиционер записывал показания, как приехала санитарная машина, но уже все дальше и дальше отплывала от берега, уже плыла, качалась уже на легкой, убаюкивающей, кружащей голову волне и, сдаваясь, вконец уступая, только сказала еще:

– Плохо, видно, жила.


Сама она жила хорошо.

                                       1978 г.
Tags: ПРОЗА
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 25 comments