kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Category:

О ТЕРМИНЕ "СВЕРХЗАДАЧА"

В своем недавнем посте «Профессиональное наблюдение» я употребил подзабытый ныне, а в 60-80-е гг. ушедшего века весьма популярный в литературоведении и критике, как, равным образом, и редакционном обиходе, термин «сверхзадача». Вдруг – к моему удивлению – оказалось, что он совершенно незнаком нынешним молодым (или относительно молодым) людям, причем термин их чрезвычайно заинтересовал, и по поводу у него меня началась интенсивная переписка. Возможно, что не случайно заинтересовал. Возможно, в самом звучании его есть некий намек на секрет, при овладении которым станут понятны критерии существования литературы высокой и низкой, критерии существования литературы вообще, наконец – законы создания литературного произведения.

Должен сразу огорчить: термин этот не «золотой ключик», никаких дверей в «волшебный театр» он не открывает, это всего лишь термин, который позволяет одним словом описать определенное качество литературного произведения, степень его приближения к тому идеалу, что замысливался материалом и исходными чувствами писателя. Это нечто вроде гаечного ключа, придуманного, чтобы закручивать-откручивать гайки, но никак не сам механизм, в котором, кроме других деталей, есть и эти самые гайки.

Термин «сверхзадача», как известно, придуман Станиславским для своих режиссерских целей и вошел как понятие составной частью в его систему. Не знаю, когда он пришел в литературоведение, но это было очень удачное заимствование: одно слово описывает разом весь комплекс задач, которые ставит перед собой автор, сочиняя свое произведение. С одной стороны, ставит, с другой – решает.

Мне пришлось заглянуть в несколько литературных словарей, которые у меня есть, «сверхзадачи» в них не оказалось. Во всезнающей «Википедии» она нашлась, там «сверхзадача» определяется как «главная цель». Это так лишь в известной мере. Сверхзадача – это комплекс целей, поставленных перед собой и решаемых автором, это их разнообразие, сведенное в один пучок и направленное в единую точку. Объяснить более доступно и ясно, как того хотелось бы вопрошающим, я не могу. Это и мысль, которую хочет провести через повествование и донести до читателя автор (задача, решаемая через направленность событий, взаимодействие героев, их сцепление-отталкивание), и то эмоциональное воздействие, которое автор хочет оказать на читателя, и, наконец, пафосная составляющая, которую должно так перевить со струной мысли и струной эмоции, чтобы она нигде, ни в чем не прозвучала фальшиво.  

Решение всех этих целей, сплетенных в одну составляющую – сверхзадачу, – естественным образом диктует те художественные средства, которые автор может позволить себе в данном конкретном повествовании (а какие-то не может ни в коем случае!), диктует определенный «набор» событий, которых непременным образом должно быть строго в меру: не больше, не меньше – что по количеству, что по размеру эпизодов. Неравновесие, перегруженность чисто словесная или событийная, как, равным образом, и недогруженность, тотчас влечет за собой разбалансировку всего внутреннего механизма произведения, повествование «проседает», «провисает» – терпит крушение в своем следовании к намеченной смысловой, художественной, эмоциональной точке и авторская сверхзадача.

Глаз опытного литературоведа или критика сразу видит, насколько справился со своей сверхзадачей автор. Может ли при этом даже и опытный литературный эксперт ошибиться в своей оценке? Разумеется. Существенно, однако, то, что возникающая разноголосица мнений при критической оценке произведения, как правило, не связана с тем, насколько автору удалось решение поставленной перед собой сверхзадачи, а связана что называется со «вкусом», с приверженностью к определенному стилю, темам, героям…   

Разговор о сверхзадаче при этом неизбежно оказывается связан с разговором о сюжетной конструкции, композиции, проработке характеров, взаимодействии героев и т. д. и т. п. – потому что решение этой самой сверхзадачи вне владения техническими средствами, при помощи которых выстраивается произведение, невозможно. У самой сверхзадачи нет составных элементов, кроме тех, о которых говорилось выше. Она вбирает в себя все эти экспозиции, завязки, кульминации развязки – как растворяет в себе соли раствор.

Современной критикой термин «сверхзадача» не используется. Во всяком случае, я не встречал его. Он вытеснен «месседжем», «высказыванием». Но эти современные термины много мельче по своему наполнению «сверхзадачи», никак они не могут заместить ее. Отсюда, не исключаю, и те странные, а порой диковатые оценки нынешних конкурсно-премиальных работ, о которых много и часто говорят: сбита оптика, нет резкости наведения.

Если же говорить о конкретных произведениях, какова их сверхзадача, вот, например, в рассказах Зощенко, чего от меня требует один, наиболее активный мой вопрошатель, дабы, должно быть, понять через произведения любимого писателя, что же это за такая страшная вещь, сверхзадача», то ответ этот давно дан еще советским литературоведением: показать через смех, через надорванные в нем животы мусорность, какую-то изнаночность наступившей советской жизни, ее духовную убогость и ущербность. А лучше о Зощенко говорит большой знаток и любитель его, литературный критик Сергей Боровиков в своей книге «В русском жанре. Из жизни читателя», М., изд-во «Время», 2015 г.   

На сем позвольте и закончить.

Ваш,
Анатолий Курчаткин 
Tags: Литература
Subscribe

Posts from This Journal “Литература” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments