kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Categories:

АЛЕКСАНДР ФИЛИППОВИЧ, УРАЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ. ПАМЯТИ ДРУГА (начало)

Я уже как-то на страницах своего журнала упоминал его имя. Мы были земляками, он старше меня на девять лет, но в год после армии, когда я жил в Свердловске и пытался войти в его литературную жизнь, мы с ним не познакомились. Вот тебе нужно было бы, чтобы тебя прочитал Филиппович, говорили в литобъединении при журнале «Урал», куда я принес свои рассказы, вот он бы тебя понял. Но так мы с ним и не пересеклись.

Познакомились мы с ним уже в Москве. Я учился на втором курсе Литинститута, он поступил на Высшие сценарные курсы, которые арендовали у Литинститута целый этаж в общежитии, вот тут в общежитии мы и встретились. Прочли друг друга – и сошлись мгновенно: правы были те, кто говорил, что он бы меня понял. Я понял его, он понял меня, несмотря на то, что и писали, и чувствовали мы мир совершенно по-разному.

Я с удовольствием и легко вжился в московскую жизнь, его же столичная жизнь буквально ломала. Родившийся в  Украине, в Харькове, он вжился в уральскую землю так (родители его перебрались на Урал еще до войны), что стал чувствовать себя рожденным именно этой землей, ее горнозаводским духом, ее суровыми лесными просторами. И хотя он знал, что литературная среда Урала ему глубоко чужда, он вернулся туда: без самого Урала он жить не мог.

И тяжело же ему там жилось. Как тяжело выходили его книги, как его редактировали-перередактировали, как тяжело принимали в Союз писателей! Не появись на страницах столичной «Дружбы народов» его чудесного, словно бы пронизанного солнцем рассказа «Гранат», так бы его, наверно, родной литературный Свердловск и не принял.

Но борьба с Левиафаном истощает силы. Тебе кажется, что ты победил его, но и он, оказывается, нанес тебе смертельные раны. Оставшись прежним в своем мироощущении, Саша изменился в стилевых константах. В письме его, прежде ясном и чистом, появилось как бы желание опрощения, не замечая сам того, он начал как бы подделываться под чуждое ему, якобы народное, почвенническое письмо, появились бесконечные « у нас-то», «родила-то», ну и тому подобное. Ты что, что ты делаешь, говорил я ему при наших встречах. Ты не понимаешь, ты москвич, у вас тут другая жизнь, отвечал он мне. Я соглашался – странно было бы не согласиться с утверждением, которое не опровергнуть, но речь же о языке, не о жизни, пытался я убедить его следом. Мне казалось, что он начал поддаваться моему давлению…

Но жизни ему оставалось уже немного. Причиной тому все то же оскудение  израсходованных в борьбе с Левиафаном физических сил? Или уж просто так было суждено Небом? Он умер от рака, не дожив полутора лет до пятидесяти.

Его свердловский друг, тоже уже ныне покойный критик Наум Лейдерман, отец ныне активно действующего литературоведа Марка Липовецкого, при случае все заводил со мной разговор: надо переиздать Сашу, давай попробуем! Но подкатили 90-е, и все как отрезало. Никаких переизданий. Никаких поминаний в литературоведческих работах.

Это я – вспоминая свой трехдневной давности пост «Тайна писателя», то место, где говорю о девяноста девяти писателях из ста, которые исчезают, словно они ничего и не написали. Нередко это бывает несправедливо. Случай Саши из таких.

Что я как друг могу сделать? Вот так напомнить о нем. И хочу предложить для чтения несколько страниц его прозы. Замечательной, пластичной, самобытной.

Ваш,
Анатолий Курчаткин

Первая Сашина книга, Средне-Уральское книжное издательство, Свердловск, 1968

                                  АЛЕКСАНДР ФИЛИППОВИЧ

           ПРОЛОГ к роману «МОЯ ТИХАЯ РОДИНА»

В сентябре, едва открывается охота, в наши места наезжают по воскресеньям городские.

Прибывать начинают они еще с дневными субботними поездами. Эти первые самые солидные изо всех охотников – всегда держатся группами по двое и по трое, а то и более, и как правило – с собаками. Сойдя с поездов, они тотчас устремляются в лес, чтобы к завтрашнему утру уйти подальше от жилья, вокруг которого давно все повыбито.

Но основная масса горожан, вооруженных ножами и ружьями всевозможных систем, прибывает вечером, в сумерках, когда в лес идти уже не к чему. Скапливается их по-разному в разные дни – иногда набирается и до четырех десятков. Вся эта лихая, зубоскалящая и хохочущая публика, перезнакомившаяся за прошлые охоты, вваливается в станционный зал ожидания и с весельем захватывает места на лавках и на полу. Вскоре становится дымно от табака и шумно от кашля, смеха, щелканья собираемых ружей. Почти каждый норовит вспомнить какую-нибудь любопытнейшую историю, которая-де случалась с ним лично в прошлые сезоны, но чаще – придумать нечто этакое, чего с ним не бывало вовсе, но что могло быть или же действительно происходило, хотя бы и с кем-то другим. После городской недельной работы люди жаждут и спешат встряхнуться, и оттого со стороны кажется, будто все говорят разом.

Бывает, что даже с ночным прикатывает еще несколько человек, опоздавших на ранние поезда. Светя спичками, отыскивают они в темноте свободные места, находят их по обыкновению лишь подле входных дверей уже, расчетливо и скоро готовятся к раннему утру и наконец затихают.

Изредка погромыхивает товарняк, проносящийся мимо станции на полном ходу, и тотчас слышно в сонной и душной тишине, как в рамах дребезжат стекла, или вдруг, поведя ушами, проворчит легонько чья-нибудь в особенности нервная и беспокойная собака. И опять слышен чей-то мерный храп, который кому-нибудь обязательно мешает уснуть. А кто-то и вообще встанет на ноги, пройдет к бачку с водой и забрякает цепочкой, на которую прикреплена казенная кружка, и тогда еще кто-нибудь другой, пробудившись от возбуждения в ожидании предстоящей охоты, закурит в темноте, а то и, приставив к глазам ладонь, поглядит за синее окошко, покрытое испариной, высыпавшей на стекла от внутренней духоты помещения, – не светает ли.

С петухами, за полчаса до прибытия первого проходящего на город поезда, дежурный по станции включит свет.
Мгновение назад голубевшие окна станут блестящими и черными, точно еще и в помине нет никакого утра, а все так же стоит над лесами глубокая и безбрежная, одинокая осенняя ночь. Люди заворчат, что рано, дескать, включили свет, а дежурный по привычке, хотя и знает превосходно, что в воскресенье мало кто из местных потащится в город в этакую рань, пригласит желающих купить билеты – служба есть служба.

С первым светом зал ожидания быстро пустеет.

С возвышения, на котором красуется бревенчатое и даже отчего-то веселое, охрой выкрашенное зданьице вокзала с коричневыми наличниками и с островерхой, со шпилем на коньке, точно у какого храма, светлой шиферной крышей, охотники сходят к путям по шрокой деревянной лестнице.

Дыхание обращается в пар, а от дружной и спешной ходьбы сухо похрустывает песок насыпи. Свежий иней серым налетом лежит на пропитавшихся мазутом шпалах. Еще рано, и люди со сна и от значительности и торжественности момента говорят приглушенно и редко. Только кто-нибудь разве что робко решится потревожить незыблемость загородного утра и свистнет вполсилы, подзывая собаку, которая рыскнула из легкомыслия и непосредственности не туда, куда следует, и та, повизгивая от восторга в предвкушении близкого, возможно, гона, вернется послушно.

До солнца еще не скоро.

Все вокруг в плотном сумраке, но в избах, что пристроились у caмoro песа за пустырем, по которому роскошно пластается высокая, осыпанная нынче свежим морозцем трава, уже пробудились: добрым жипым духом дым из печей тихо .внтает над крышами и кoe-rде в окнах светелок виден добравшийся на улицу из внутренних кухонь эпектрический свет.

Приезжие переходят железнодорожный тупик, заросший дурными метелками, черными от машинного масла, принесенного на них каким-нибудь одиноким, случайно давеча заскакивавшим сюда паровозишком, и, расходясь во все стороны, минуют пустырь, оставляя за собою тревожные теплые следы в мертвой, полегшей траве. Лес начинается тотчас за огородами, с которых все уже убрано, и засохшая картофельная ботва, присыпанная блестками мороза, еще виснет то тут, то там на серых истрескавшихся жердях изгородей.

Вооруженные ножами и ружьями, люди выходят на проселки, просеки и тропинки и далеко разбредаются кто куда.

(Продолжение в следующем посте)

Tags: Литература
Subscribe

Posts from This Journal “Литература” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments