kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Category:

АЛЕКСАНДР ФИЛИППОВИЧ. ПРОЛОГ к роману "МОЯ ТИХАЯ РОДИНА" (окончание)

АЛЕКСАНДР ФИЛИППОВИЧ, УРАЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ.
         ПРОЛОГ к роману "МОЯ ТИХАЯ РОДИНА" (окончание)


          Лишь погожими осенями из-за городских охотников и бы
вает-то, пожалуй, по-настоящему людно в наших местах.

В лесу приезжие встречают восход солнца, завтракают и обедают, а после еды щедро расстреливают заряды по выпитым бутылкам и опростанным консервным банкам, в чем особенно ycepдствуют, конечно, те, кому не повезло затравить косого (обыкновенно же – просто набрести на него ненароком) или же подозвать, если сумеется, ошалевшего от одиночества рябка, обманувшегося на не больно-то и хитрый зов маrазинноrо пищика.

Но каждый почти охотник чуть ли недолrом своим почитает завернуть к родникам, во множестве истекающим из ropы на месте прежних, еще будто бы и демидовских выработок.

Они и вправду чудесны, из нутра земли пробившиеся к свету солнышка меж камней,обросших седыми мхами, родники эти.

Приникнув к земле жаркой, за день вволю лесом надышавшейся грудью, можно сколько душе yroдно пересохшим ртом пить эту воду, остужающую все толькошние и пустые, в сущности, стрелковые азарты. А после, закурив, устроиться здесь же, на седых камнях, и долго и зачарованно глядеть, как, ловко перебираясь через преграды, неостановимая вода эта устремляется далее, неся, словно бы светлые кораблики мечты и выдумки, просыпавшиеся в нее сквозь ветви деревьев сухиеи никому уже не нужные листы, как то обращается она в ручей,чтобы стать впоследствии рекою, то невдалеке уже изливается в зыбучее болото, то исчезает вдpyг вовсе, непонятно отчего, среди таких же, из которых только что родилась, седых камней, уйдя, откуда и явилась – в землю.

Первородный звук этот нарождающегося на глазах потока способен внезапно разбередить дремавшую покойно доселе память, и охотнику вспомнится вдpyг про свой родимый поселок, который, возможно, что и побольше этого, пристанционного, а то, может, и чуть поменьше или вдpyг даже такой же в точности, и где на первый взrляд, в особенности же посторонним, жизнь вроде бы столь же медлительна и однообразна.

Но пробудившаяся только что память уже послушно воскрешает то бесконечное и далекое, что сумело сохранить сердце, что с детства видели глаза и что слыхал слух, что ныне, как картинку красками, раскрашивает воображение настолько, что кажется, будто милые детские roды, прожитые в каком-нибудь затерявшемся посреди великой земли поселочке, гдe осталась любовь отцаи матери, и есть тот самый, если, конечно, не замутился в суете жизни взгляд и не отравлен до сих пор вкус – кристальной чистоты и свежести родник, из которого образуется в человеке все человеческое, из которого, оказывается, не то что до нынешнего дня, а и до конца жизни, гдe б ты ни жил, пьют и сердце и разум, и из которого способны утолить и свою жажду другие люди, если только возможно рассказать им обо всем том…

Но конечно же, как бы чудесно ни был чувствителен человек, своим чередом проходят все эти восторги и самооткровения, как способна утекать вода, которая не возвращается.

К вечеру канонада в oкpyгe стихает, и зачас, за полтора до подхода поезда охотники выбредают из лесу.

Стоит rолубая тишина осенних сумерек.

Прохладный воздух пронизан запахами пустой, выпотрошенной в недавнюю страду земли. Сожженная первыми морозами, трава сухо шуршит под сапогами, и надалёко видны проторенные узкие тропинки, гладкие и твердые, будто настоящий асфальт. А над лесом уже вовсю мерцает сиреневая заря, и отчетливо проступают в закатном небе, на фоне этой чудной музыки нежных и спокойных северных наших красок, тонкие ветви облетевших берез, и в окошках зажигаются редких оттенков розово-тревожные блики, будто сами избы воспламенились изнутри разноцветным пламенем.

Городские приобретают билеты и разбредаются вокpyr о компаниям, чтобы закусить и выпить перед отъездом.

Местные в большинстве тоже выходят к поезду, тобы проводить детей, приезжавших на воскресенье. Приходят и те, которым некого провожать либо потому, что их дети забрались куда как дальше, чем областной центр, либо потому, что ездят они к матерям реже, чем другие. Встреча и проводы поезда – как праздник, и на дорожку чуточку выпивается, и надевается обычно нарядное: теплые, с узорами шали, малоношеные пальто с цигейковыми «под настоящего черного котика» воротниками и выходные резиновые сапожки. Все веселы, болтливы и беззаботны.

Пожилые собираются вместе, и молодые образуют тоже свое сообщество.

Bокруг девушек в шапочках или косынках – по томусмотря, какая в ropoдax нынче мода, – всегда скапливается по нескольку парней. По-современному долговязые, с открытыми ветру шеями, без кепок и шапок – тоже как ходят нынче в гopoдax – парни в осенних пальтецах и синтетических куртках зубоскалят и дурачатся точно так же, как на их месте зубоскалили бы и дурачились всякие друrие парни на всяких других станциях пригородных железных дopoг. От свежести осеннего вечера румянятся носы, уши, щеки, и девушки слушают своих кавалеров, либо прыская со смеху и прикрывая ладошками уже смело, по-городскому крашенные губки, либо, загадочно и невозмутимо щурясь чрезмерно подведенными глазками, глядят в даль, из которой должен прикатить поезд. Все это преимущественно учащиеся техникумов, рабочие городских заводов, швеи, продавцы, шоферы, вожатые трамваев и проводники поездов...

Наконец возникает над лесом завеса движущегося дыма. На перрон, ударив предварительно в колокол, выходит дежурный в красной фуражке и вчерней железнодорожной шинели, Люди приходят в движение, и какой-нибудь охотник непременно узнает вдруг какую-нибудь знакомую по прошлому сюда своему наезду хозяйку, к которой забредал он купить молока или просто испить водицы.

- Как жизнь, мамаша! – весело окликнет он, оборотясь на ходу.

- А спасибо, сыно-ок! – отзовутся ему тоже весело, обрадованные встречей. – Помаленьку!

Но охотника уже увлекает вся эта всполошившаяся едино масса пюдей – не до разговоров теперь! – которая из-за завершившегося бездеятельного ожидания волнуется больше по привычке, потому что дежурный никогда не отправляет поезд, пока все не сядут. Наконец все надежно устраиваются. Матери еще докрикивают свои последние наказы детям, а дежурный решительно дает сигнал к отправлению. Поезд дерrается и медленно прокатывает мимо вокзальчика, мимо женщин, что по-праздничному в резиновых сапожках, мимо дежурного по станции, к которому на службу прибеrает иноrда верный пес-гончак, и садится подле хозяйских ног, и с очень серьезным выражением глядит, как проносятся мимо вагоны, в которых к тому времени уже включают свет.

Желтые квадраты окошек все убыстреннее скользят по осенней, охладевающей миг от мига траве. Поезд весело уносит к городу квартирных собак, и за прошедший день еще лишний раз убедившихся в своем неослабшем с rодамн мужестве пред ликом оскудевшей природы, вооруженных мужчин, которые, распарясь со свежеrо воздyxa в духоте вагонов, уже всеми помыслами там, где их ждут и где к их возвращениям готовят ужины, ванны и свежие постели.

Уплывает из глаз зданьице станции с во всю стену высокими, тепло уже освещенными тоже окнами; уплывают притаившиеся у леса избы с поднявшимися кое-где над крышами телеантеннами; и вместе с перроном исчезают из виду и женщины, которые уже давно живут здесь, как испокон веку принято говорить у нас на Руси, – помаленьку. Все быстрей и стремительнее темнеет. Лес становится непрогляден. И вот он уже черно ограждает с обеих сторон высокую насыпь пути, и скрывается из виду вся безбрежная вокpyг земля, и с каждым мигом все яснее проступает над нею высокая, звездная и чистая, будто истина, ночь…
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments