kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Category:

О ГЕОРГИИ СЕМЕНОВЕ, О ЖОРЕ

Ночью сегодня мне приснился Георгий Семенов, Жора, как звали его все друзья. Писатель, младший друг Юрия Казакова, хотя разница лет между ними была невелика, но так уж сложилось, что считалось – младший, и он, надо сказать, старшинство Казакова признавал.


ГЕОРГИЙ СЕМЕНОВ (1931 - 1992)

Я совсем не любитель пересказывать сны. Мало ли что кому снится. Всем нам сны снятся, и не поймешь, почему приснилось сегодня это, а вчера вот то. Я просто объясняю, почему вдруг, как бы ни с того ни с сего мне захотелось сказать несколько слов о Жоре. Сон потому что приснился. Но я о реальном Жоре Семенове, замечательном писателе, родившемся в 1931 году в Москве и умершем в мае 1992 г. в возрасте шестидесяти одного года.

Его сейчас не печатают. Не переиздают, вернее. Как многих других очень хороших писателей советской поры. Юрия Нагибина, скажем, Валентина Катаева, Виктора Конецкого, Юрия Трифонова. Огромными усилиями вдовы Жоры Лены Семеновой вышел полтора года назад большой сборник его неопубликованных прозаических текстов, малоизвестных работ юношеской поры, воспоминаний, как водится – мизерным тиражом, был лишь в центральных книжных магазинах Москвы, разошелся за полгода, и снова тишина.

О нем и о Юрии Казакове (которого хоть плохо, но издают) я написал несколько лет назад небольшое эссе «Поцелованные Богом», оно было опубликовано в журнале «Знамя». Написал о том, что их постоянное, полноценное присутствие в современной литературе было бы благом для нее – и в художественном, и в нравственном смысле. Ничего, конечно, это мое эссе не решило, книжный бизнес, как и литературно-критический мир живут по своим законам… что же, и у человеческой памяти свои законы, никто и ничто не может помешать мне вспоминать и говорить о дорогих сердцу людях, тем более прекрасно осознавая значимость сделанного ими в литературе.

Впрочем, я сейчас даже не о литературном хочу вспомнить, а чисто житейском, человеческом. Вот то и дело у молодых людей, не нюхавших «пороха» советской литературной жизни, встречаешь какие-нибудь небрежные замечания, какие ужасные были советские писатели, как они поедом ели друг друга, толкались у «кормушек», отталкивая от нее всех неблизких. Смею заверить, что это были другие писатели, которые «толкались». Подлинные писатели были совсем другие. И Ю.Нагибин, и Ю. Трифонов, и Ю Казаков, и В. Конецкий. Еще когда был достаточно молодым, помню, послал свою новую вышедшую книгу Виктору Конецкому: зная его суровый «морской» нрав, не благоволившее ко мне издательство собиралось послать рукопись книги ему на «зарез» (он резал девять рукописей из десяти), но он оказался в плавании. «Вы с ума сошли? Как я мог Вас зарезать? – написал он мне в письме по прочтении книги (я написал ему, почему мне интересен его отзыв). – Ваша проза мне не близка, я люблю другое, но зарезать не мог, мог только изо всех сил рекомендовать к изданию».

Вот и сейчас я бы хотел вспомнить об одном эпизоде наших отношений с Жорой Семеновым, в котором ярко и глубоко выразилась вся его писательская и человеческая суть.

Моя служивая, редакторская карьера после окончания Литинститута складывалась более чем успешно. Я попал в толстый литературный журнал, редактировал Солоухина, Казакова, Шукшина, потом, в неполные 30 лет, перешел заведовать отделом литературы в «тонкий» журнал, а собственные писательские дела были в ужасающем состоянии. Две написанные книги прозы отфутболивались во всех издательствах, ни один журнал печатать меня не хотел (впрочем, как и все наше тогдашнее поколение), не хотели даже и те журналы, где я готовил к печати других. Это была «послепражская» эпоха, когда наши танки в августе 1968 г. вошли в Прагу, железный занавес был опущен везде и всюду, кто успел проскочить под ним, то успел, а кто нет – сиди, где сидишь, и не пищи.

И вот жизнь свела нас с Жорой Семеновым в Иркутске на Сибирском совещании молодых писателей. Он там вел семинар, я был от журнала, приехал в надежде найти что-нибудь подходящее для публикации (чтоб и талантливо, и «проходимо», что почти всегда было взаимоисключающе). Мы уже были знакомы с Жорой, более того – я редактировал его рассказ в том самом толстом журнале, но гордыня мешала мне сближаться с писателями, которых я готовил к публикации, так мы и с Жорой прошли мимо друг друга. А тут мы оказались за одним столиком в столовой, три раза в день, так пять дней, разговоры-разговоры, все о литературе, конечно, в основном, и вот при прощании он меня спрашивает: «Слушай, так интересно говоришь о литературе, а сам-то пишешь?» «Пишу», – говорю. «Дай почитать, хочу тебя почитать!» И мы договариваемся, что по возвращении в Москву я подготавливаю рукопись и приезжаю к нему в Абрамцево, где он сейчас с семьей снимает дачу (стояло лето).

Невдолге, субботним или воскресным утром мы с Верой садимся в пустую дневную электричку и с красной картонной папкой под мышкой, в которую я положил семь своих вещей, о чем и известил надписью на лицевой стороне папки, едем «на деревню дедушке». На деревню дедушке – потому что я забыл уточнить у Жоры (хотя, конечно, тогда я называл его еще полным именем, Георгий) адрес по-нормальному, просто так: налево, направо, вперед, назад, дом такого-то вида – и мы не совсем уверены, что найдем этот дом. Но когда мы приезжаем в Абрамцеве, выходим на пустынной платформе и идем по ней к выходу, то видим в ее конце одиноко стоящего Жору. И он видит меня, идет навстречу, мы встречаемся, здороваемся, и я спрашиваю недоуменно, он что, ждет меня, как мог так угадать? Нет, оказывается, не меня ждет, а брата. Брат должен приехать, договаривались, вот он и приехал за ним. Но раз брата нет, то стоять не будем, пусть сам добирается, пошли в машину, поехали. Погоди, как так, а как же брат, сопротивляюсь я. Ничего-ничего, говорит Жора, ко мне писатель приехал с женой и будет стоять ждать моего брата, еще не хватало! И мы идем, грузимся в его «Москвич» и с ветерком докатываем до того самого дома, который бы нам еще искать и искать.

Брат так и не приехал, а мы с Верой и сейчас помним тот жаркий летний           день во всех подробностях. Оказывается, Жора только вчера приехал с большой рыбалки, наловил того-этого, а главное, судаков, и сейчас будет обед: уха из судака и на второе – судак в сметане. А до обеда мы снова говорим-говорим (о чем? о литературе, естественно), Вера помогает Лене подать на стол (к кухне Лена не подпускает), после обеда все вчетвером отправляемся на прогулку по их любимым местам под Абрамцевым, вернувшись, пьем чай (с нашим, должно быть, тортом), а потом Жора снова везет нас на станцию. Прощаясь, я спрашиваю: до осени прочтешь? Какое до осени, с возмущением отвечает он. Я через неделю буду в Москве, давай созваниваемся – уже прочту. Ты только меня не разочаровывай.

Неделю я живу со страхом, что разочарую его. Звонит он мне сам, едва приехав в Москву. И высказав все, что считает нужным сказать (опущу его слова, мало ли что я могу сейчас напридумывать, спустя сорок с лишним лет), говорит мне: «Я член правления в «Советском писателе», мою рецензию никто проигнорировать не сможет, не против, если я прямо сегодня туда с твоей рукописью зайду?»

Ну вот, так все писатели в советскую пору ели друг друга. От «Советского писателя» я вынужден был отказаться – у меня подходила к финалу битва в другом издательстве, и, кажется, финал обещал быть на этот раз успешным для меня, я спросил, не напишет ли он предисловие к книге, если все в том издательстве получится. Считай, что уже написал, ответил он.

Вышедшая через три (три!) года в издательстве «Современник» книга «Семь дней недели» вышла с его предисловием.

Процитирую немного из помянутого мной эссе «Поцелованные Богом»:

«Поцелуй, которым отметил Господь Георгия Семенова, был любящ и крепок, но без огня, клеймящего художника чудовищной печатью на весь срок его жизни… Наслаждение жизнью разлито во всех его вещах. Он не мог быть трагичным, не мог восклицать с болью о творящихся несправедливостях, хвататься за голову, призывать... он, естественно, знал обо всем темном в жизни и не бегал от этого — смертей, болезней, тяжелейших драм полно в его рассказах и повестях, можно сказать, они насыщены всеми драмами жизни, но радость жизни, радость простого человеческого существования, возможность вдыхать веселый волглый весенний воздух и грустный пряный воздух осени, просто идти по тихому московскому бульвару, остановиться, закурить, дать закурить прохожему — все это было для него выше, значительнее всех драм и человеческих страданий. Читаешь его и видишь: он словно бы прощает Создателю за эту радость жизни, за наслаждения, которые жизнь способна дать человеку, все тяжелое, страшное, грязное и призывает читателя разделить с ним свои чувства».

Это о нем, моем старшем друге, как о художнике. Здесь же, в записи, я хотел просто немного сказать о нем как о человеке. Правда, как о человеке есть и в том эссе тоже: «…жить рядом с ним, дружить было одно удовольствие. Он был очень земным человеком. Любил всякие разнообразные человеческие радости, умел наслаждаться ими, умел наслаждаться вообще жизнью. Будь то охота, рыбная ловля, вождение автомобиля, даже и обычные бытовые хлопоты. Помню, когда они с Леной получили новую квартиру на Безбожном, ныне Протопоповском, переулке и занимались ее благоустройством, делясь происходящим в его жизни, он мне говорил: “Три месяца за стол не садился. Строгал, красил, по магазинам ездил, покупал всякое. Я уже Ленке сказал: все, говори, что еще, а нет — сажусь за стол”. Говорил как бы с недовольством, сердясь на жену, а по нему так и было видно, с каким наслаждением он сам занимался всей этой неистребимой бытовухой».

Вот на такой пост подвиг меня нынешний сон.

Ваш,
Анатолий Курчаткин
Tags: Литература
Subscribe

Posts from This Journal “Литература” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

Posts from This Journal “Литература” Tag