kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

ВОЙНА и ЖИЗНЬ ОТЦА МОЕЙ СВАТЬИ

Когда без малого двадцать лет назад женился мой сын, мы несколько дней подряд провели в тесном общении с отцом сватьи. Рассказывали друг другу о своей жизни, о разных случаях из нее. Его рассказы были, естественно, куда круче моих. Уже более десятка лет Дмитрия Герасимовича нет в живых. А когда он рассказывал мне о себе, было ему 81 год.

Родился он в 1915 г. По происхождению из крестьянской семьи, владимирский. Семья в конце 20-х была репрессирова­на, объявлена кулацкой и подвергнута ссылке. Из чужих неласковых краев выбирались (кому удалось выбраться) кто как сможет. Дмитрий Герасимович и его младшая сестра просто-напросто сбежали. Мать, провожая его на стан­цию, дошла с ним до холма и там ос­тавила – дальше идти ей было опас­но: могли арестовать. И вот ему, пятнадцатилетнему, запомнилось: пе­ред тем, как пуститься в неизвестную, самостоятельную жизнь, он долго и истово молился на том холме, прося у Бога помощи и заступничества, мо­лился – и никак не мог остановиться, страшно было – ужас: закончить мо­литву – означало трогаться в путь, и что там его ждало впереди?

Важно было где-то как-то зацепить­ся, найти pa6ory и устроиться с жиль­ем. В Химках под   Москвой жила семья двоюродного брата отца – там при­ютили, помогли поступить на курсы электромонтеров, и через несколько месяцев Дмитрий Герасимович уже сам зарабатывал себе на жизнь.

Потом настал 33-й год – год пас­портизации всей страны. Об этом событии Дмитрий Герасимович и спустя жизнь не мог вспоминать без содро­гания. Оно запомнилось ему массовы­ми изгнаниями рядом живущих людей с обжитых мест, самоубийствами обреченных на высылку ради спасения близких (потому что если не давали паспорта главе семейства, то не дава­ли и всем остальным), арестами непо­корных. Сам Дмитрий Герасимович по­лучить паспорт не надеялся. В трепе­те жили и его родные, у которых он квартировал: все они были служащие, сплошь счетоводы и тому подобная конторская шваль, и так еще с доре­волюционной поры, – кто знает, не могло ли это быть сочтено преступлением против государства рабочих и крестьян?

Снова Дмитрий Герасимович молился – и снова ему, а вместе с ним и приютившей его семье повезло. Он был отправлен проводить проводку в неко­ем только что отремонтированном по­мещении, и оно оказалось не чем иным, как местом будущей выдачи па­спортов. Он лазил с проводами и ро­ликами по стенам, а проверять его ра­боту приходил сам паспортный начальник. Работа Дмитрия Герасимовича начальнику понравилась. Кроме того, начальник попросил удовлетво­рить кое-какие свои прихоти – повесить лампу в этом месте, а не в дру­гом, здесь сделать две лампы, а не одну, – Дмитрий Герасимович, естест­венно, пошел ему навстречу. И когда он в назначенный их улице и его бук­ве алфавита день пришел получать паспорт, начальник его узнал: «А, это ты! Выпишите ему!» Спросил, у кого он живет, кем ему приходятся хозяева его жилья, и тут же благосклонно раз­решил: «Пусть приходят, тоже по­лучают». Как в том самом анекдоте про Ильича: а мог ведь и расстрелять!

Впрочем, на войну в 41-м Дмитрий Герасимович пошел как «сын врага на­рода». Его отец в 35-м тоже сумел вы­браться в Москву, но в 37-м был аре­стован и сгинул в лагерях. 3а это призвавшая Дмитрия Герасимовича на свою защиту родина не доверила ему оружия и направила не в боевую, а в строительную часть.

Воевал Дмитрий Герасимович под Ленинградом, провел под ним всю блокаду. В его строительной роте от голода (едой руководство обеспечивало лишь боевые части, кормились сами, как могли) умерло 60 процентов личного состава. Он сам тоже умирал, был до­ставлен в госпиталь с 3-й степенью истощения, но кому-то должно везти – ему повезло: он выжил. После госпиталя Дмитрий Герасимович попал на­конец в боевую часть, чему был несказанно счастлив: там со жрат­вой было уже легче. Он стал ради­стом, трижды ходил с разведыватель­но-диверсионными группами в глубо­кие тыловые рейды к немцам. Однаж­ды их засекли, из семнадцати человек пятерых они потеряли убитыми, еще половина была ранена, а ему опять повезло: цел и невредим.

Но самым памятным событием всей войны остался для него эпизод, связанный с операцией прорыва через Синявинские болота. Он тогда служил в артиллерии и прибыл вме­сте со своим командиром в расположение пехоты, на самый передний край, чтобы корректировать поддерживающий настyпление пехоты огонь наших пушек. До наступления остава­лись считанные десятки минут. Он развернул рацию, стал проверять – эфир ответил ему молчанием. Рация, бывшая в исправности, когда грузил ее себе на плечи, за время, что доби­рался до переднего края, вышла из строя. Его командир, когда доложил ему об этом, похлопал по кобуре с пи­столетом: «Пять минут, сволочь, чтоб была в исправности! Не будет – за­стрелю!» Пять минут минули – рация не ожила. Капитан вытащил «ТТ» и пе­редернул затвор: «За то, что срыва­ешь операцию, гад!» Спас Дмитрия Герасимовича в тот момент командир пехотинцев, хозяин землянки, в кото­рой обосновались. Ударил капитана по руке и заорал: «Стреляй у себя, а не у нас! Здесь ты гость! Убьешь его – рация что, заработает?!» Капитан поразмыслил и дал Дмитрию Герасимовичу еще шанс: «Десять минут в тво­ем распоряжении! В расположение полка, заменить рацию – и обратно. Через десять минут не возвращаешь­ся – точно застрелю!» До рас­положения полка было полтора кило­метра. Пока Дмитрий Герасимович добежал, пока там проверили рацию, убедились, что неисправна, и выдали новую, пока он бежал обратно, про­шло куда больше десяти минут, и вре­мя начала операции наступило. Когда Дмитрий Герасимович ввалился в зем­лянку, он уже не ждал ничего другого, кроме пули. Он знал своего команди­ра. И кто будет в боевой обстановке разбираться со смертью какого-то ефрейторишки? Но снова ему повез­ло: когда он ввалился в землянку, оказалось, что oн здесь вообще не нужен, ни с какой рацией. Наступле­ние за несколько минут до назначен­ного времени было командованием отменено.

Демобилизовавшись в конце 45-го и некоторое время спустя женившись, Дмитрий Герасимович жил в москов­ском подвале, без окон и без всякого отопления – обогревались керогазами и собственным дыханием в любой мороз, – в общем помещении на семь семей. Пойдя работать в «пром­товарную» торговлю товароведом-­бракером, он мало-помалу устраивал­ся в жизни, рос по служебной лестни­це, стал специалистом по фарфору и хрусталю, одно время даже замдиректорствовал в крупном магазине. Сначала «улучшил» свои жилищные условия на коммуналку, потом на от­дельную квартиру, а еще позднее, ко­гда старшая дочь выросла, вышла за­муж, родила, удалось, оставив дочери прежнюю квартиру, получить для себя новую – в хорошем кирпичном доме, с высокими потолками, с «улучшенной планировкой»... В общем, нормальная советская жизнь умного и предприимчивого человека, желавшего «про­биться», но не состоявшего при этом в партии: и карьера до потолка возмож­ного, и «блага жизни» чуть даже повы­ше этого самого потолка, и все прочие атрибуты советского благосо­стояния в виде дачи, машины, гаража для нее, санаторной путевки раз в год для отдыха и лечения.

На одну зарплату, как и все торго­вые работники, разумеется, не жил. Один из способов был такой. Приез­жал, скажем, на завод обговаривать условия поставки очередной партии посуды. Обговорили. Дальше – очередь личного интереса. Уславлива­лись, что завод поставит десяток-дру­гой сервизов первого сорта, а в на­кладной будет указано – третий. Потом, когда сервизы оказывались в ма­газине, они, само собой, продавались по цене первого, а согласно наклад­ной в кассу за них поступало как за третий. Полученная прибыль, есте­ственно, делилась и с заводскими, и со своим начальством.

Однако было при этом у Дмитрия Герасимовича одно непременное прави­ло: ни в коем случае ничего не брать из кармана у покупателя, такого же смерда, как сам. У государства – да. Как оно с ним, так имеет право и он с государством. Он полагал для себя подобное совершенно справедливым.

В пору, когда мы разговаривали, у Дмитрия Герасимовича, не было, ра­зумеется, никакого дохода, кроме пенсии. Пен­сия у него как у инвалида войны была поистине крутая: восемьсот тысяч рублей. У жены – триста тысяч, стандартная стариков­ская. На двоих то есть миллион сто – ровным счетом двести дол­ларов. На еду хватало вполне. На что­-то еще – уже с трудом. Но тем не ме­нее Дмитрий Герасимович говорил, счастливо блестя глазами: «Я никогда так хорошо не жил».

И вот это было самым сущностным, глав­ным – это его утверждение. Что оно означало? Иронию? Попытку самоуспокоения? Нет, в том-то и штука. Он действительно, он в самом деле, он всем своим существом чувствовал: раньше так хорошо никогда не было. Ни тогда, когда получал новую квартиру в кир­пичном доме, ни когда покупал, еще в 60-е гг., дачку за 3500 рублей, ни когда был владельцем легковой машины и ездил в санаторий по бесплатной профсоюзной путевке.

«Никогда раньше не было так хоро­шо душе», – вот что он говорил теми своими словами. Тогда, двадцать лет назад, в 1996 г., когда казалось, что жизнь перевернулась и возвращения старого быть не может. Обустраиваясь, облагополучиваясь во второй полови­не своей советской жизни, он все вре­мя помнил себя молящимся на том холме, где оставила его, пятнадцати­летнего, мать, помнил ужас паспорти­зации, умирание от голода в стройро­те на войне, свое молодое бездомье, погибшего где-то в лагерях неизвестно за что отца... Все это многократно переве­шивало то советское благополучие. Заставляло ощущать его как случай­ность, как нечто хрупкое, что может разбиться и рассыпаться от любого движения государства, которое когда­-то с такой безжалостностью выковы­ряло его семью из родного крестьян­ского гнезда. Благополучие второй половины своей жизни он воспри­нимал как Божью милость – и лишь. «Бог меня любил», – приговаривал и приговаривал он, рассказывая о своей жизни. И особенно – о счастье попасть в госпиталь с 3-й степенью истощения…

Ваш,
Анатолий Курчаткин
Tags: По поводу
Subscribe

Posts from This Journal “По поводу” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments