kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

ЖАРКИМ ЛЕТОМ ПРОШЕДШЕГО ГОДА

ЖАРКИМ ЛЕТОМ ПРОШЕДШЕГО ГОДА (рассказ)

Искал в компьютере один давний текст. Не нашел. Зато наткнулся на рассказ двенадцатилетней давности, как свидетельствует проставленная под ним дата. Ни в какую из книг он не входил, был только однажды опубликован в журнале. Предлагаю рассказ вашему вниманию.

                                                         АНАТОЛИЙ КУРЧАТКИН

                  ЖАРКИМ ЛЕТОМ ПРОШЕДШЕГО ГОДА
                                              рассказ

Когда-то в этих местах был дикий лес, и к святому Сергию, срубившему здесь для себя скит, приходил содрать с него шкуру или дань в виде ломтя ржаной ковриги, медведь. Леса было вдоволь еще и сейчас – дойди только до края поселка, и был он, наверно, так же дик, как и в ту, начальную пору русской жизни: лежали поперек троп рухнувшие ели, медленно истлевая своей смолистой плотью под кудрявыми зелеными шапками мха, стремительно, словно в топке, сгорали, коснувшись земли, поваленные ураганом березы, превращаясь в коричневую труху прежде, чем успевали дать приют беспощадному лишаю, и весело тянул себя ввысь подрост, толкаясь ветвями, будто локтями, стремясь захватить себе как можно больше пространства, скорее продраться к ничем не загороженному свету и пить его, перегоняя в кровь хлорофилла, всласть и вволю.  

-Пьер, – сказала Жанна капризно, склоняя свою прелестную маленькую головку набок, отчего ее длинные промытые шампунем "Дессандж" блестящие замечательные волосы послушно и тяжело также ссыпались набок. – Пьер, ты все можешь, сделай что-нибудь с этим дымом.

-Да? – ответил Пьер с ленцой. – И что же ты имеешь в виду?

-Ну то, что невозможно же дышать этим дымом. Что это за уик-энд, когда у тебя все легкие забиты горелым торфом?

-Отправляйся в дом, – сказал Пьер равнодушно. – Там кондиционер, там воздух – как на альпийском пастбище.

-Да, прекрасно придумал, – с обиженным видом произнесла Жанна. Она вернула голову в вертикальное положение, и ее замечательные, хорошо промытые шампунем "Дессандж", здоровые волосы послушно стекли ей на оба плеча. – Приехать на уик-энд за город и сидеть в четырех стенах.

-Ладно, не грузи. – Пьер слегка повысил голос. – Против господа Бога не попрешь, смирись и жди смены ветра.

-"Смирись"! О, смотрите на него, "смирись"! Банкир проповедует смирение! – захохотал сидевший рядом с ними в шезлонге Борец, открывая закрытые до того глаза и вскидывая руки. Руки у него были в перевивах мышц – будто там под кожей переплелось по десятку питонов. – Шелкопера сюда какого-нибудь с диктофоном – пусть зафиксирует!

Борец – это было его устойчивое, можно сказать, офицальное прозвище (трансформировавшееся, впрочем, в короткое и благозвучное Бор) для такого вот, неофициального времяпрепровождения, когда-то он был в резерве олимпийской сборной, не пофартило выступить только случайно, и он любил, когда ему напоминали об успехах его молодости.

-Только шелкоперов нам тут не хватало, – отозвался на его слова Пьер. – Всех бы их – за яйца и на дерево вниз головой. 
  
-Пьер, почему ты так плохо относишься к журналистам? – тем же капризным голосом спросила Жанна.

У нее вообще была манера задавать вопросы вот таким образом – будто ее чем-то обидели и она дулась, старалась это скрывать, но и не могла не выказать своего чувства. Пьера эта ее манера бесила, в нем поднималось дикое, жгучее желание гавкнуть на нее во все легкие, чтоб не выламывалась, но пока он терпел.

-А как к ним еще относиться? – вновь всхохотнув, ответил ей, опережая Пьера, Борец. – Суки продажные. Копье им вынешь, покажешь – на четвереньках будут тебя вылизывать.

-Ну, положим, за копье они только бочку дерьма на тебя выльют, – проговорил теперь Пьер. – Бабло, бабло им зеленое подавай. Твари!

-Странно, а почему Муз не приехал? – в воздух вопросила Жанна. Было похоже, теперь она дуется на само мироустройство. – Он так любит потусоваться в уик-энд.

-Да, это странно, – подтвердил Борец. – Главное, я с ним созванивался в пятницу, он прямо как на своем кларнете играл: отлично, замечательно, буду непременно, страсть как хочу!

-Дела! – с той же ленцой, что отвечал Жанне, проговорил Пьер. – Дела призовут – и с бабы слезешь.

Жанна глянула на него вмиг обострившимся рысьим взглядом, губы ее в углах рта шевельнулись – она хотела что-то сказать, но не сказала.

Солнце смотрело с неба сквозь сизую хмарь мутным белесо-красным глазом – казалось, это было око самого космоса, пристально изучавшего земную жизнь и пытавшегося придумать для нее новые забавы, чтобы проверить, как она с ними справится. Загорать под таким солнцем было все равно, что пить воду из лужи, но кожу после бассейна оно высушивало не хуже, чем если бы катилось по ясному небу. Тридцать в тени. Вода испарялась, будто тебя гладили утюгом.

При мысли об утюге Борец невольно покривил губами. И следом с неудовольствием заметил, что Пьер перехватил взглядом его гримасу.

-А, что-то дернуло там, – сказал он Пьеру, показывая в область солнечного сплетения, – можно понять, что в животе, а можно, что и в груди.

С утюгом Борцу, еще в самом начале 90-х, когда только вытаптывал свою площадку в бизнесе, пришлось познакомиться – правда, без прижигания, а в виде угрозы. Но все равно. Обдавая жаром, повисел у лица, покачался у переносицы, и от чего больше всего сжимало мочевой пузырь, – что ткнут сейчас острым мыском в глаз, и все, рубец вместо глаза.

-Сердце? – поинтересовался в ответ на его жест Пьер.

Борец пожал плечами: да непонятно.

-Все, прошло, – сказал он.

Пьер должен был видеть его только здоровым, здоровее гранитного валуна. Перед Пьером нужно было выглядеть заряженным почище батарейки "Энеджайзер" – на сто лет активного действия, не меньше. Иначе Пьер перекроет кислород, и никаких кредитов, кроме краткосрочных, из него не вытащишь. Зачем ему партнер, с которого потом не взыщешь долгов. Борец уже видел тому примеры. И были бы это чужие люди. Пьер имел свое прозвище в честь героя "Войны и мира". Большой, толстый, в очках, голова всажена в плечи без всякого намека на шею. Но на самом деле от того, толстовского Пьера (Борец даже специально купил роман и впервые в жизни одолел тот от корки до корки, чтобы сравнить) только в нем и было, что внешнее сходство. Филолог, давая прозвище, явно хотел польстить ему. Пьеру оно и льстило – он так Пьером себя и чувствовал, Борец отметил это для себя еще тогда, когда только начинали разживаться прозвищами и не очень понимали, почему так жжет называть себя вне официального круга общения совсем по-иному, чем ты обозначен в паспорте. Филолог потом объяснил почему. Нужно было, словно змея, обновить кожу, чтобы выползти из прежней жизни. Не будь это непреодолимой помехой делам и не вызови подозрений, хоть смени свои имена совершенно по-настоящему, с заменой паспорта, официальным порядком.

-Ты где, в Кремлевке наблюдаешься? – спросил между тем Пьер.

-Ну а где ж еще, – сказал Борец.

-И что говорят?

Он не просто так спрашивал. Просто так он не пил даже водки. Только если того требовали дела. Хотя, когда пил, мог при своих габаритах потребить ее и два литра. Он выведывал. Всасывал информацию. Автоматом. Вдруг вытечет.

-Да пережрал просто, – сказал Борец, решив оставить вопрос Пьера о состоянии своего здоровья без ответа. Хотя это и могло быть чревато подозрением, что со здоровьем у него неблагополучно.

Пьер помолчал.

-Да, я видел, ты на трюфели нажал! – сказал он затем. Не получилось походя всосать информации – и он не стал упорствовать. Принципиально вопрос не стоял. Здоровья Борцу, никаких сомнений – занимать пока не приходилось. – Будто впервые ел. Ограничивать себя надо. Форму держать. Мы же не плебс.

-Ой, Пьер, Бор в прекрасной форме, – вступилась за Борца Жанна. – Вон он, какие мышцы. Как у Геракла.

-Откуда ты знаешь, какие мышцы были у Геракла? – с той же ленцой, с какой говорил с ней до этого, спросил Пьер. – Ты его видела?

-Нет, ну как его на рисунках изображают.

-А на рисунках его изображают с меня! – торопливо вставил Борец и снова захохотал.

-Пойдем окунемся еще? – позвал его Пьер. – Такое пекло. Плебс в Москве окуппировал, наверно, сегодня каждую бочажину в пределах досягаемости общественным транспортом.

Он, когда ему приходилось обосновывать свои желания,  выражался обычно витиевато и с пафосностью, на которой подобно клейму неизменно лежал патинный налет презрительного превосходства.

Борец поднялся со своего шезлонга раньше, чем это сделал Пьер.

-Вперед за плебсом, – сказал он. – Присоединяюсь.

-Тогда и я тоже. – Жанна сделала попытку встать, но Пьер, наклонившись над нею и прижав за плечи обеими руками к спинке шезлонга, не позволил ей этого.

-Повялься еще, повялься, – сказал он. – Рыбка моя.

-Я же не вобла, – с прежней капризностью отозвалась Жанна, однако новой попытки подняться с шезлонга не последовало.

-Черт знает, что такое, – жалующимся голосом проговорил Пьер, когда они с Борцом двинулись к бассейну. – Прямо иногда думаешь, надо было со своей курицей расходиться? Вот это создание, – он слегка повел головой, как бы указывая на оставшуюся за спиной Жанну, – ах, какой цыпочкой была, ах, какая прелесть! Юность, свежесть, утренняя роса! И чуть почувствовала меня в своих ручках – все, такая же, как другие до нее. Такая же курица! Боюсь, мотану ее от себя к чертовой матери, начинает злить меня – кровь в голову!

От места, где они сидели на шезлонгах, на свежеподстриженном изумрудном газоне около веселого островка так же изумрудно пушившихся своими клиновидными купами молодых туй, до бассейна было метров пятнадцать. Идти по этой хорошо пролитой, не ведающей ни о какой засухе траве в пляжных шлепанцах, через толстую, негнущуюся подошву которых не ощущалась щекочущая прелесть шелковистой подстилки, было все равно что не поднять золотой слиток из-под ног, – Пьер приостановился, стряхнул  с себя шлепанцы и, оставив лежать на земле, двинулся дальше босиком. Борец, глянув на него, тоже приостановился, повторил все его действия, и они стали босыми оба.

-Н-ну! – сказал Пьер с одобрением, дергающим движением указывая подбородком на освободившиеся от оков цивилизации ноги Борца.

-Именно, – ответил Борец, подтвердив тоном, что смысл посланного ему междометия Петра дошел до него и он с ним согласен.

Бассейн у Горца был далеко не спортивных размеров, восемь на пять метров , особо не расплаваешься, но это был бассейн, сделанный по всем правилам, с электрообработкой воды, с подогревом (хотя, конечно, нынешним летом никакого подогрева и не требовалось), никто больше, строя себе загородные дома, не обзавелся ничем подобным, и провести уик-энд у Горца – это, конечно, было решением, попавшим в десятку.

В бассейне, держась за поручень у дальнего края боковой стенки, мок сам Горец, ведя беседу с женой Борца, сидевшей на бортике с опущенными в воду ногами, и еще бурлил самопальным стилем туда-сюда Казак, работая руками, словно вращала лопасти свихнувшаяся ветряная мельница. Он потому и был Казак, что все делал с бурным, неукротимым напором. Он и бизнес свой вел так, будто рубился с басурманами.

Борец шумно, под стать Казаку, ухнул в воду,  как шел – ногами вперед, достиг кафельного дна, оттолкнулся от него и, вынырнув, покачиваясь на воде мячом, сгоняя с лица воду ладонью, принялся звать Пьера:

-Что? Ну давай. Давай! Вались кулем, утонуть не дадим!

-Кулем тебе, – отозвался сверху Пьер. Он неторопливо достал из-за пояса плавок чехол для очков, раскрыл его, снял очки, поместил внутрь чехла, закрыл тот, присел и положил на шероховатую крокодилью плитку басейна, окаймляющую бассейн бордюром. – Кулем пусть валятся, кто этот куль и есть. С дерьмом, – добавил он ощутимо тише, для себя – подобно тому, как это делает актер на сцене, отворачиваясь от партнера к залу и выражая этим, что произносимые слова – его внутренний голос.

Он осторожно опустил свое большое тучное тело на бордюр, выставил перед собой ноги, осторожно, опираясь на руки, мелкими движениями повлек себя вперед и, несмотря на свою массу, не рухнул в воду, а мягко, словно по маслу, съехал в нее, подняв в воздух совсем скромный фонтан брызг.

Горец, повернув голову, смотрел с дальнего края бассейна, как он перемещает себя из одной стихии в другую, и, когда Пьер оказался в воде, перехватившись рукой и зацепившись за поручень сгибом локтя, зааплодировал.

-Классно! Классно! Классно! – повторял он.   
  
  Но было ли это действительно одобрением или глубоко спрятанной иронией, Борец, переставший подпрыгивать в воде и висевший в ней вертикально в готовности составить Казаку компанию по вспашке бассейна, понять этого наверняка не мог. Горец, хотя и европеизировался за прожитую вдали от Кавказа жизнь, в сердцевине оставался кавказцем, и что в действительности стояло за его словами, жестами, мимикой был еще тот вопрос. Впрочем, за годы, что вместе ползали по минному полю свободного предпринимательства, то приближаясь друг к другу, так что шибало в нос потом другого, то отдаляясь – до точки на горизонте, за все эти годы Горец ни разу не совершил никакой подставы, ни разу не предпринял попытки кинуть или схряпать идущий в рот кусок так, чтобы все вокруг остались голодные.

Казак, превращая воду вокруг себя в сплошной вспененный бурун, приблизился к Борцу, и Борец, взревев, бросился ему наперерез.

-А наперегонки! – вопил он – так, чтобы Казак услышал и сквозь шум, что создавал своей молотьбой. – Наперегонки попробовать! Пятьдесят туда, пятьдесят обратно! А?!

В бизнесе Борец был осторожен, прежде чем отрезать, отмерял уж точно не менее семи раз, но в остальной жизни его было хлебом не корми, дай померяться силами.

Пьер, придерживаясь за бортик, покачиваясь на волне, вызванной торпедным движением Казака, смотрел в их с Борцом сторону,  непроизвольно для себя кривя губы в иронической усмешке. Ему никогда в жизни не нужно было соревноваться. Он чувствовал себя вполне уверенно и комфортно, стоящим выше других и так, без всяких побед, добытых в состязаниях. Одеть себя в такую жару прохладой воды – и все, вполне достаточно для разумного, трезвого человека.


                                                             *       *       *
Спустя минут сорок все собрались у Горца в столовой. После воды напал жор – сметали со стола, что подносили горничная с официантом, будто косили косой. Косили – и естественным образом разговор крутился вокруг предмета косьбы.

-А все-таки осетрину горячего копчения я люблю больше всякой другой рыбы, – с видом глубокого знатока говорила жена Борца жене Казака. – В ней все-таки есть такое изящество вкуса – никакая другая не идет с ней в сравнение.

-Нет, не могу согласиться, – поддевая вилкой как раз лоснящийся тонкой пленкой жирка нежно-кремовый ломтик осетрины и отправляя в рот, с интонацией не менее тонкого ценителя отвечала ей жена Казака. – Севрюга тоже удивительно хороша. Не могу даже сказать, какая из них изящней.

-Ай, милые мои, кто может быть изящней вас, – ласково улыбаясь, проговорил Горец. – Только гурии в раю, клянусь!

-Ой, Гор, ну мы же о рыбе говорили! "Изящней" – мы совсем в другом смысле! При чем вообще здесь мы! – завосклицали жены Казака и Борца.

Они стали женами Казаку и Борцу лет семь назад, когда те как раз утверждались в своих прозвищах, были невероятно юны тогда, чуть не школьницы, и первое время, заменив собой старых, оставленных жен, не решались раскрыть рта и произнести слова по своей воле, но за годы, что прошли с той поры, освоились в своей роли, родили Казаку с Борцом по ребенку и чувствовали себя теперь занимающими место рядом с ними вполне по праву.

-Девочки, что вы ни скажете, все хорошо. – Филолог единственный из всех, не считая Горца, который если и был женат, то в глубоком, никому не известном доисторическом прошлом, остался при старой, советской жене, но уж зато и не брал ее с собой никуда, и она пылилась там где-то в другой жизни, словно старое платье в гардеробе. – Лично мне что севрюга, что осетр. Лишь бы не треска.

Горец, засмеявшись, хлопнул его по плечу:

-Ай, Фил, ты скажешь – в самое яблочко. Замечательно сказал!

У Филолога была старая жена, пылившаяся в гардеробе, но без него самого их обществу не хватало бы пряности. Может быть, дело было в образовании, что он получил в юности, а может быть, образование не играло никакой роли, но едва не каждое его слово имело второй и третий смысл – возбуждающие, как возбуждает перечная острота в пище. В том, кстати, как он вел свои дела, эта многослойность тоже давала себя знать: в его схемах только он сам и понимал что к чему.

-Ай, Гор, – подражая интонации Горца, ответил ему Филолог, – я не сомневался, что трески у тебя днем с огнем не сыщешь.

-Не сыщешь, нет, не сыщешь, – с польщенностью отозвался Горец.

-А ты, я смотрю, молотишь, будто и не пережрал, – сказал Борцу Пьер, отсылая его к их разговору на шезлонгах.

Борец внутри дернулся. Надо же было вспомниться этому утюгу.

-Да, снова что-то захотелось, – сказал он, выразив лицом удивление обуявшему его аппетиту.

-Смотри, – сдабривая свои слова улыбкой, сказал Пьер, – переедать вредно.

-А он никогда и не переедает. – Жене Борца стало обидно за мужа.

-Да нет, случается иногда, случается. Не без того. – Пьер подмигнул Борцу.

Ну, мы-то уж знаем, каковы мы, а женщины пусть насчет нас обольщаются, очень хорошо даже, означало это его подмигивание.
  
Борец в ответ подтверждающе покивал головой: согласен, согласен, пусть обольщаются, очень хорошо.

Какие бы напряги иногда ни случались, в принципе им было хорошо друг с другом. Замечательно расслаблялись, собираясь вместе. Как если бы выехали куда-нибудь в Швейцарию, в хороший пансион на берегу горного озера. Только не нужно было никуда лететь, толочься на таможенном досмотре, паспортном контроле. Это только в начале, когда открылись ворота, хотелось не вылезать из европ. А теперь уже не горело. Час на машине – и вот она Швейцария, тут, в лесах преподобного Сергия. Столько лет они уже знали друг друга. Столько лет были вместе. И может, кто нажурчал в ту же Швейцарию на свой банковский счет миллиончиком-другим американских президентов побольше, чем другие, эта разница была уже не принципиальна. Принципиально было, что ручеек туда журчал у всех. И что достаточно полноводный. Не было ни у кого друг к другу зависти – вот что важно. Никаких черных чувств.

-Ай, жаль, Муз не приехал! – воскликнул Горец. – Почему он не приехал, кто знает?

-Да, мы вот тут, – указал Борец на Пьера с Жанной после паузы, означавшей, что ответить на вопрос Горца никто не может, – тоже говорили, что такое, что помешало. Пьер полагает, дела.

-Ну не баба же, – хмыкнув, отозвался Пьер. – Бабу Муз привез бы сюда, и всех делов.

Губы у Жанны в углах рта, когда он произнес "баба", снова дернулись в готовности высказать некое недовольство,  но снова она не издала и писка.

-Так надо ему просто позвонить и все! – сказала жена Казака – с таким видом, словно нашла решение, которое очевидно, но до которого почему-то никто не может додуматься. 

-Звонил я, звонил, – сказал Горец. – Не отвечает. Квартира молчит, офис молчит, сотовый тоже: заблокирован, говорят.

-Ну, офису положено молчать: уик-энд, – сказал Борец.

-Да и квартира: мало ли куда он вместе с Надин мог податься, – поспешно проговорила жена Казака, стремясь поскорее загладить неблагоприятное впечатление, которое, почувствовала она, произвело на всех ее обвинение, что никто не додумался до звонка.

-А сотовый, понятное дело, он вовремя не оплатил, – с невозмутимым видом произнес Филолог, и ответом ему был грохот, рухнувшего, как гром с неба, общего хохота.

-У, Муз известный жадюга! Не оплатил, точно не оплатил! Забыл копеечку на счет кинуть! – с удовольствием, радуясь возможности позубоскалить, вопили все кругом, сливая голоса в общий хор.

-Машина у него по дороге сломалась, и он ее сейчас из жадности собственными силами ремонтирует, на коврике под днищем лежит, – подвел общий итог Борец, когда хохот немного стих, и на всех обрушился новый его приступ, из которого вывело только появление в столовой звонко процокавшей по паркету горничной, спросившей у Горца, куда подавать мороженое.

     (Окончание в следующем посте)
Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments