kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

ЖАРКИМ ЛЕТОМ ПРОШЕДШЕГО ГОДА (окончание)

                             Анатолий Курчаткин

ЖАРКИМ ЛЕТОМ ПРОШЕДШЕГО ГОДА (окончание)
                          рассказ

Мороженое отправились есть женщины в гостиную, мужчины – в кабинет к Горцу. Как у графа Льва Николаевича Толстого в его бессмертном романе "Война и мир", сказал Филолог. Там женщины – не помню где, а хозяева жизни – в кабинете у Николая Ростова, заговор против царя, декабристское восстание подготавливают.

-Что-что они там подготавливают? – спросил Казак.

-Ну, можно сказать, будущее декабристское восстание, – сказал Филолог.

-Иди ты со своими сравнениями! – со свойственной ему бурностью всфонтанировал Казак. – Нам только восстаний не хватало!  

-Да уж, да уж, да уж. – Пьер входил в кабинет первым после Горца – и, оборачиваясь, остановился, загородив путь остальным. – Хватит нам всяких пятых-семнадцатых годов, они нам еще долго икаться будут.

Горец из кабинета захмыкал, вернулся к дверям, взял Пьера под руку.

-Вот интересно знать, – все продолжая хмыкать, заглянул он Пьеру в глаза, – с какой стороны баррикад находились твои предки в том семнадцатом. А? Почти наверняка не со стороны толстосумов.

Пьер поморщился:

-Толстосумов! Я и слова-то такого тысячу лет не слышал. Откуда ты его выкопал?

-Ай, милый, – повлек его Горец в глубину кабинета, – для тебя русский родной, а я его в школе учил да по словарям. Вот там и выкопал.

-С пометкой "устар" – устаревшее, – неостывше от общего хохота в столовой всхохотнул Филолог, переступая порог следом за ними. – Было устаревшим, стало актуальным.

-Нет, только без всякого это бреда о восстаниях, революциях. – У Казака сравнение их с декабристскими заговорщиками вызывало какое-то особое, прямо физическое отторжение. Хотелось выблевать эти слова, исторгнуть из себя, избавиться от них – буквально так. – Справедливость – выдумка неудачников. Они хотят иметь столько же, сколько ты, а о цене того, сколько тебе это стоило и стоит, не хотят и задуматься. Справедливости нет на земле изначально. От Бога. Один родился здоровый и дрын у него стоит, как кость, другой – хилый, сколько ни качайся, и в бабу сунет – тут же и свял.

-Да, какая уж тут справедливость, когда бабу не отдерешь, – промычал Борец, входя в кабинет последним.

За ним следом уже въезжал официант с сервировочным столиком. Горничная у Горца была русская, а мужчины в обслуге, от охранников до садовника – все оттуда, с Кавказа, и официант, естественно, тоже был земляком Горца. Молчаливый, скупой в движениях, с гордо-неприступным лицом. Но когда выслушивал распоряжения Горца, которые тот неизменно отдавал на своем языке, оно у него делалось таким униженно-угодливым – невозможно смотреть.

Сервировочный столик, который официант вкатывал в кабинет, являл собой произведение искусства. Отполированное до матового блеска сандаловое дерево стоек и обеих дек было богато инкрустированно серебром, и уже один вид этого столика рождал ощущение роскошного гастрономического праздника, которым должен был наградить грядущий десерт. В серебряных же чашах, похожих на большие пиалы, куполообразно высились горки мороженого не менее чем семи сортов – повторяя цвета радуги, в серебряных чашах квадратной формы атласной глазурью лежали фруктовые пасты – разнообразить ими мороженое, ублажая рецепторы языка, а на нижней деке толпилось несколько бутылок с коньяками и ромом – если бы кому в такую погоду захотелось разнообразить мороженое более мужским образом. Впрочем, в доме от работающих повсюду кондиционеров стояла приятная, освежающая прохлада, и не выходить из него – можно было бы употреблять те же коньяк и ром хоть в первозданном виде. Рядом с бутылками на нижней деке стояли две сигарные шкатулки, и, вкатив столик, официант первым делом достал их оттуда, перенес на стол Горца, открыл и выдвинул нижние ящички. Сигары Горец хранил у себя в столе, и то, что официант привез две полные шкатулки, означало, что к нынешнему дню Горец специально сделал новую закупку.

-Нет, знаете – сказал Борец, когда, отягчившись десертом, все разошлись по кабинету, расселись по стульям, креслам и официант удалился, – продолжая разговор, неожиданно возникший по дороге сюда. – Меня, конечно, эта бедность вокруг тоже угнетает. Я, когда еще жил в муниципальном доме, хотел, чтобы в подъезде было все чисто, чтобы цветы на площадках стояли, ароматизатором чтоб прыскали. Ремонт сделал, консьержку нанял – никому ведь платить не надо, ничего! И что?

-Что? Да, что?! – словно в предвкушении близкой развязки анекдота, с веселостью вопросили Казак с Горцем.

-Естественно что! – с ответной веселостью, как и прямь рассказывая анекдот, отозвался Борец. – Все стены тут же разрисовали, цветы побили, кодовый замок выломали, пацанва стол консьержке дерьмом вымазала. Ничем не дорожат, ничего не берегут! Я не против был жить в муниципальном, мне район нравился, но ведь нельзя! Никак нельзя, невозможно!

-Да нет, о чем говорить. Конечно, невозможно! Никак нельзя жить вместе со всеми, – дружно согласился с ним кабинет.

А когда общий хор смолк,  Пьер через паузу счел необходимым добавить:

-Плебс! Что с него возьмешь. Сами ничего не имеют, ничем не дорожат и хотят, чтобы все вокруг такими же были.

В гостиной в это время женщины вели разговор о детях.

-Нет, не может быть речи ни о каком детском саде, ты что, с ума сошла? – говорила жена Казака жене Борца. Голос ее был исполнен кипящего гнева. – Чтобы кто-то уродовал личность ребенка? Извините! Если бы не было другого выхода, не хватало денег, чтобы нанять людей, которых ты контролируешь от "а" до "я". Слава богу, есть такая возможность, о каком детском саде ты можешь думать?

-Нет, ну чтобы обретал навыки общения со сверстниками – оправдывающимся тоном отвечала жена Борца. – А деньги что? Что, жалко их, что ли? На собственного ребенка! – Ей было неприятно оправдываться, она завидовала жене Казака, как та умеет гневаться, и, не владея этим искусством, сорвала себя в возмущение.

-Только в подготовительную группу часа на два, хоровод поводить, хором попеть – и все, не сверх того. – Жена Казака знала, что, когда гневается, у нее ярко и чисто загораются ее высокие острые скулы, и этот румянец ей идет – никакая косметика не даст такого эффекта.

Жанна слушала их, и ее больно, всю внутри словно выкручивая жгутом, раздирала зависть к обеим. Они устроили свою судьбу, поймали удачу, жизнь их была ясна и проста. В отличие от ее жизни. Она чувствовала, что в Пьере назревает желание дать ей отставку. Боялась этого и не знала, что предпринять, чтобы этого не случилось. Напускала на себя вид, что все у них, как и раньше, капризничала на каждом слове, что ему, знала, ужасно нравилось в ней прежде, – и видела с отчаянием: все без толку.

-Ой, девочки, у меня с детским садом такой смешной случай связан, – начала она – чтобы не выпадать из общей беседы, хотя ее так и выворачивало от того трепа, что вели жены Казака с Борцом. Клуши. Настоящие, большие клуши. Почему клушам так везет в жизни? – Я помню, ходила тогда в среднюю группу…

-Жалко, что Надин не приехала, – не обращая на ее слова внимания – словно она и не раскрывала рта, – проговорила жена Казака. – Куда их понесло, интересно, если они сюда не приехали?

-В Швейцарию их понесло, на катере по Женевскому озеру кататься, – сказала жена Борца. – Ты же знаешь Муза, он любит на уик-энд в Европу смотаться.

-Да, Муз умеет делать такие подарки. – Теперь зависть отчетливо прозвучала и в голосе жены Казака. – В отличие от наших с тобой.

Жанна, улыбаясь, сидела с бесстрастным видом, ела мороженое с клюквенным соком, ложечка в вазочку – ложечка в рот, ложечка в вазочку – ложечка в рот, словно бы хамство жены Казака ее ничуть не задело. Паршивые клуши, стучало в ней, паршивые клуши! И эта жена Музыканта, их Надька, такая же клуша, ничем не лучше.

Ночью в постели, принимая в себя Пьера, она старалась так, чтобы челюсть у него от полученного блаженства целый день провисела бы на груди. Ну, ты у меня баба, ох, ты у меня баба, повторял он восхищенно, выливаясь в нее очередной раз. Достичь чего стоило изрядных трудов и искусства – сам он был мужиком, вызвать восхищения никак не способным.

На рассвете Жанна проснулась от пения соловьев, проникавшего в комнату даже сквозь плотные стеклопакеты. Пьер лежал рядом на животе, тяжело положив ей на ноги свою ногу, нос у него заложило, и он с бульканьем, надрывно сопел им. Она осторожно высвободила из-под него ноги – он не проснулся, – встала, прошла к окну и так же осторожно, как вставала, открыла его. Соловьи ворвались в комнату оглушающим хором. Их было пять-шесть-семь.  Это был настоящий симфонический оркестр. Жанна стояла, слушала их, и в голове стучало: неужели не повезет? неужели не повезет?!

Вместе с соловьиным пением в окно ворвался и запах гари. За ночь висевшие в воздухе частички сажи напитались влагой, и запах приобрел отвратительный  тухло-прокисший вкус. Этот вкус волглого горелого торфа был вкусом  ее страха, что Пьер даст ей отставку. Пусть мне повезет, пусть мне повезет, взвыла она беззвучно. Почему если повезло этим клушам, не должно повезти мне? Пусть мне повезет, пусть повезет!

Из будки охраны рядом с гаражом вышел на крыльцо один из дежурных охранников. Потянулся, широко разметнув в стороны руки, подрожал ими в напряжении и, вытащив из брючного кармана пачку сигарет, выщелкнув изнутри сигарету, стал прикуривать. Пиджак у него остался внутри, он был в одной рубашке, и все его профессиональное снаряжение – два ремня через грудь крест-накрест, и около подмышек – торчащие рукоятками из открытой кобуры пистолеты – явило себя миру во всей своей скрытой обычно от стороннего глаза наготе.

Выпуская на выдохе дым, охранник поднял глаза и увидел Жанну, стоящую у окна. На лицо ему тотчас выплеснулась улыбка благожелательной готовности служить ей и услуживать, он потыкал пальцем в наручные часы на запястье, приложил руки со сложенными ладонями к щеке, изображая подушку, и затем, поднеся вперед  ладонями руки к груди, помахал ими – как бы успокаивая ее, – что со всей очевидностью означало: еще рано, рано. Идити спите еще, это мой долг бодрствовать, а вы почивайте. Вы почивайте, отдыхайте, а я вас здесь буду охранять и дальше, ни о чем не беспокойтесь.

Если бы это был мой дом, мой охранник, стоном стояло в Жанне, когда она закрывала окно.

На завтрак, в лучших традициях какого-нибудь отеля мирового уровня вроде "Шератона" или "Хилтона", Горцем был устроен шведский стол. Можно было изобразить из себя чопорного англичанина и откушать мюслей с тостами, запив это дело чаем со сливками, можно было почувствовать себя французом – на плоском хрустальном блюде лежали, накрытые белой льняной салфеткой, горячие, только что выпеченные круассаны, а можно было дать себе волю и натрескаться вполне по-русски: и салат мясной, и салат куриный, и ростбиф, и бекон, и сыр с белой плесенью, и сыр с зеленой плесенью, и сыр простой, и сыр твердый, и еще ягоды с фруктами…

Все, впрочем, предпочли национальные традиции всяким иным. О круассанах, однако, не забыв.

-Нет, а почему я должен себе отказывать в круассане? – громко произнес Пьер, отвечая на подкалывание Борца, что и силен же он, однако, пожрать. – Я разве толстый? Я мощный, а не толстый. Жаннет, – посмотрел он на Жанну, – скажи ему, мощный я, нет?

-Еще какой! – отозвалась Жанна, подмащиваясь к нему и подлезая под его подмышку плечом.

В этот момент, когда притирала себя к его большому, тучному телу, ей вспомнился утренний охранник. И ей остро, с мгновенным ощущением тяжести над лобком, захотелось, чтобы это была подмышка охранника, а не Пьера.

Пьер, снисходительно принимая ее ласку, с посмеиванием поглядывал на нее и думал с болезненным, как-то скрежещуще, словно то была заржавленная якорная цепь, ворочающимся в нем чувством: клуша она клуша, но любовница! Хоть в самом деле закрой на все глаза и пусти к себе в жизнь на полных правах…

Борец, бросая в рот кедровые орешки, которые, по его сведениям, были необыкновенно полезны для здоровья, похмыкивал про себя от удовольствия. Он был рад, что сумел отплатить Пьеру его же монетой. Заметил, видишь ли, что налегал на трюфели.

-Круассаны, – сказал Филолог, в завершение завтрака отдававший предпочтение здоровой пище и сейчас во второй раз попросивший официанта положить ему фруктового салата, – круассаны, в принципе, – еда низов французского общества. Баловство, доступное малоимущим. Банкирам есть круасаны – моветон.

Он был набит кучей и вот таких сведений

-Это ты Надин у Муза просвети, – голосом самого простодушия заметила жена Казака. – Вот кто круассаны обожает. Прямо десяток их за раз своротить может.

-Ай, будем снисходительны к женским слабостям, – с тонкой улыбкой проговорил Горец. – Наденька – не банкир, ей простительно.

И опять все хохотали – как вчера, – легко, раскрепощенно, на всю глубину легких, как только можно смеяться компанией, где все свои и равны. В словах Горца был подклад тайного смысла: за те лет шесть-семь, что жена Музыканта была ею официально, она необыкновенно растолстела и все не могла обуздать этот процесс, обещая обрести совершенно королевские размеры. Как бы из скромных, малогабаритных "Жигулей" превращалась в джип "Форд икскершн".

-Все же непонятно, что такое с Музом, – проговорил Казак, когда хохот сошел на нет.

--В Швейцарию они удули, в Швейцарию, – ответила ему жена Борца.

-Да перестань, – оборвал ее Борец.

-А почему нет? – вступилась за подругу жена Казака. – Было уже такое.

-Я ему припомню, что он мной проманкировал, – с тою же своей тонкой улыбкой сказал Горец. Он как бы шутил, но эту интонацию шутливости в голосе перебивала обида. – Если только его президент России с собой в Сочи на горных лыжах не позвал кататься.

-Если так, то отказаться было нельзя. – Филолог поглощал свой фруктовый салат с таким азартом, что, похоже, собирался покуситься и на третью порцию. – Кто б из нас отказался?

-Ох, и бизнес у него теперь пойдет, – протянул Борец. – Ох, пойдет!

-Зависть – сестра успеха, – основательно перефразируя кое-кого из классиков, – не удержался Филолог, чтобы не вытряхнуть из себя очередную порцию мусора прежней жизни.

-Ну-ну-ну, – осаживающе поводил в воздухе рукой Горец. – Никому не завидуйте – и будете счастливы. Кавказская мудрость.

Казак всхохотнул:

-Мудрость мудростью, но перед этим надо приватизировать что-нибудь весьма доходное.

И опять все, будто по команде, обрушились в общий хохот – соглашаясь с Казаком, признавая его умозаключение хотя и цинично выраженным, но верным.


                                                           *       *       *
Часа три-четыре спустя Пьер обнаружил себя лежащим в гостиной на диване – в одних плавках, с шляпой на лице, словно прикрывался ею от бьющего в глаза солнца. Он лежал, содрав с лица полотняную шляпу, и никак не мог понять, что случилось, почему он лежит здесь и что значит эта шляпа. Потом ему вспомнилось. Это он заснул здесь. А шляпа на лице – потому что в комнате действительно было солнце и он оказался головой под его лучами. Нужно было перелечь в другой угол, но сил не было. Минувшая ночь не прошла даром, его неодолимо повело в сон, он еле-еле добрался до дома – и, не одолев лестницы, чтобы подняться в отведенную им с Жанной комнату на втором этаже, рухнул прямо тут, в гостиной.

Охая и постанывая, Пьер спустил ноги на пол, потряс головой. Голова была как чугунная. Ну на хрен, подумал он о Жанне. Если так каждую ночь – куда к черту, затрахает за пару месяцев.

Рука, которой опирался о сиденье, наткнулась на какой-то предмет. Он непроизвольно взял его, посмотрел. Это был пульт от телевизора. Так же непроизвольно, как взял в руки, он нащупал на пульте кнопку включения и нажал ее. Или не так чтобы непроизвольно. Посидеть попялиться в экран, пока не очухался. Два дня, кстати, не глядел в сторону телевизора. Сплошная природа перед глазами два дня.

Экран вспыхнул, динамики оглушающе ударили звуком голоса. Пьер торопливо нажал на реверс, убавляя звук. Звук пришел в норму, можно стало слушать, но его отключило от голоса, что вещал с экрана. Он не слышал, что говорил голос. Он только видел. Он смотрел на экран как примагниченный – и сонную одурь вымело у него из головы, как сквозняком.

На заднем сиденье серебристого шестисотого мерса с распахнутой дверцей сидел Музыкант. Он сидел, съехав вниз, так что ноги его упирались коленями в спинку сиденья впереди, голова у него свалилась на грудь и вывернулась набок. Он был мертв, о том можно было заключить по одной его позе. Даже если бы его ослепительная белая сорочка не была залита красным. За ним, в глубине кабины, громоздилась фигура его жены. И по тому, как недвижна она была, ясно было, что дальнейшее увеличение габаритов ей больше уже не грозит. Камера взяла машину в другом ракурсе, спереди, – теперь на экране было водительское место, водитель, молодой культуристского вида парень с бычьей стрижкой, лежал лицом на руле, свесив вниз руку – то, что предназначалось хозяину, досталось и ему.

Пьера подкинуло с дивана, вопль вырвался из него, и с этим воплем он бросился из гостиной.

-Муза убили! – вылетел он из дома. – Муза! Убили!

Когда все собрались в гостиной у телевизора, мерса Музыканта на экране уже не было, и вообще показывали что-то совсем другое. Какую-то квартиру, в которую кто-то проник, похитил, а соседи заметили незакрытую дверь…

-А, это же криминальная передача сейчас идет, – сказал Казак. – В воскресенье в это время – обычно.

-Может, Пьер, тебе показалось? – спросил Горец.

-Может, это и не Муз был? – добавил Борец.

Пьер заорал:

-Какого хрена! Я что, идиот?! Болван?! Первый день меня знаете?

-Ладно, хорошо. Остынь. Возьми себя в руки,  – дотронулся до его плеча, потрепал по нему Филолог. – А что там хоть говорили? Какой комментарий?

Пьер обнаружил, что в голове у него чисто, как чист свежий бумажный лист, вытащенный из пачки. Он ничего не слышал, что там говорилось. Не схватил ни слова. Будто у него начисто отключило слух. Заклинило – и только зрение.

-Давайте звонить на телевидение. У кого какие с собой телефоны есть? – предложил Филолог.

Ни у кого никаких телефонов с собой не оказалось. Все было у секретарей. Казак даже пролистал записную книжку в своем сотовом – нет, и у него никаких деловых телефонов записано не было.

Можно, конечно, было вызвонить сейчас помощников, погнать в офисы, но это означало, что все равно пребывать в неизвестности, ждать, и ждать неизвестно сколько… ждать ни у кого не было нервов.

Был еще вариант – звонить по знакомому милицейскому начальству, эти телефоны, все были уверены насчет друг друга, имелись у каждого, но этого варианта вслух не предложил никто. Не хватало только светиться по такому поводу у друзей-милиционеров. От таких друзей можно ждать больших радостей жизни.

-Ладно, – сказал Казак, поднимаясь, – испортили день. Завтра понедельник, все выясним. Я, пожалуй, домой.

-Да и я, пожалуй, – сказал Борец.

Пьер нашел взглядом Жанну:

-Мы тоже.

-Тогда и я, – присоединился Филолог. – Извини, Гор, что так...
   
Горец с горестным видом развел руками:

-Жаль! Но я не смею никого задерживать. Сам в не лучшем состоянии…

На воротах, открывая их перед подъезжающими машинами, стоял тот самый охранник, которого Жанна видела утром из окна. Она, не отрываясь, зная, что он не может разглядеть ее сквозь тонированное стекло, смотрела на него все время, пока проезжали мимо, не понимая сама, зачем это делает. На лице у охранника было выражение вежливой равнодушной предупредительности. Уезжающий гость был уже чужаком, и улыбаться этому гостю не было необходимости.

-Почему Муза убили? – спросила она Пьера, когда водитель вырулил на шоссе, дал скорость и машина наполнилась обычным дорожным гулом, так что можно было разговаривать, не опасаясь быть услышанным впереди.

-Спроси меня, почему его не убили раньше, – сказал Пьер.

-То есть? – не поняла Жанна.

-То и есть, а не то есть! – поднял Пьер голос.

Жанна помолчала.

-А тебя могут убить? – спросила она затем.

-Каждого из нас могут убить, – сказал Пьер.

-Почему? – Жанне хотелось бы думать, что она ослышалась, но она знала, что она услышала точно то, что и было сказано.

-Зависть, – коротко произнес Пьер через паузу.

-Я за тебя замуж не выйду, – в свою очередь через паузу тихо проговорила Жанна. – Я жить хочу.

-А я тебя что, звал замуж? – ответил ей Пьер.

И дальше, до самой Москвы, ехали уже молча.

И молча ехали Борец с женой. И Казак со своей. И только Филолог всю дорогу разговаривал сам с собой, время от времени повышая случайно голос – и тем заставляя водителя оборачиваться к нему со своего сиденья: "А? Что вы сказали, Ярослав Александрович?" "Ничего, ничего, – неизменно отвечал Филолог. – Смотри на дорогу".

Потом он поднял с сиденья рядом с собой сотовый и набрал номер.

-Ага? – откликнулся в трубке голос Борца.

Филолог помолчал мгновение.

-Извини, – сказал он затем, – не ту кнопку нажал. Хотел домой позвонить.

Он дал отбой и бросил трубку обратно на сиденье.

"Слушай, а тебе не показалось кое-что странным? – хотел спросить он Борца, с которым был ближе всех. – У Горца ведь точно есть диск с базой данных по всем конторам. А он, однако, даже не заикнулся о нем. Почему?" "Ты что, думаешь?.." – ответил бы ему Борец. И что бы тогда нужно было сказать Борцу?

-Жизнь дается только один раз. И прожить ее нужно… – громко проговорил Филолог вслух.

-А? Что вы сказали? – обернулся к нему водитель.

-Ничего. Гляди на дорогу, – сказал  Филолог.

Машина неслась, рвала воздух, глотала километры, уходя все дальше от леса преподобного Сергия, Москва становилась все ближе. И чем ближе она становилась, тем гуще делался за окном дымный туман.

                                                                   2004 г.

Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag