kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Categories:

ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ (рассказ из книги «Радость смерти») 2-я подача

                                             АНАТОЛИЙ КУРЧАТКИН
                                ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ
                                              рассказ
          (из книги «Радость смерти», М., «Воскресенье», 2002 г.)

(Продолжение)


Фронтиспис книги

Как она догадалась, что уколы, которые ей начали делать, это совсем не те, что делали прежде? Отбивалась от медсестры, выхватывала из рук шприц и бросала его об пол. Пришлось надевать на нее смирительную рубаху, завязывать рукава, но и в рубахе она умудрялась биться ногами, изворачиваться, и, чтобы сделать ей очередной укол, приходилось наваливаться на нее разом нескольким санитаркам. “Ироды, ироды! - кричала она. - Вы же хуже Ирода! Хуже Ирода!..” На губы ей, когда кричала, вылезала изо рта белесая пена. Психиатр, придя к ней, пытался успокоить ее, положил на лоб ладонь, она извернулась и изо всей силы, по-звериному, больно, до кости укусила психиатра за палец, залив себе рот его кровью. “Отмени приказ! Что ты делаешь, отмени приказ! - кричала она ему. - Не понимаешь ничего?! Что ж ты делаешь?! Не понимаешь, кого убить собрались?!”


Вскрикнув от боли, ругнувшись про себя, психиатр отскочил от нее, зажал прокушенный, залитый кровью палец в ладони. На мгновение в нем шевельнулось то ознобное мистическое чувство, что посещало его уже однажды - когда, раскрыв карту, увидел запись гинеколога, - но боль была сильнее всего прочего, и следом ей изнутри поднималась волна ярости. Паршивка! Конечно, больная, конечно, не отдает себе отчета в своих действиях, но он тоже живой человек, и терпение его тоже имеет предел!..

Он прошел в процедурную, медсестра промыла ему палец перекисью водорода, помазала йодом и туго забинтовала, чтобы остановить кровь.

- Давайте каталку, отвезем туда в отделение, где ей все предстоит, пусть уже будет там, - отдал он распоряжение медсестре.

Петрищева буянила и на каталке, дергалась, пыталась соскочить на пол, и снова, пока везли, пришлось находиться при ней целой группе - держать ее и не давать подняться.

Организм у нее оказался великолепным: схватки начались идеально в срок, когда должно было сказаться действие влитого ей в матку натрия хлорида, мышцы напрягались мощно и сильно, волны судорог шли по нарастающей, и вот между безвольно раскинутыми, отнявшимися ногами в черном зеве ее девственного влагалища появилась головка. Гинеколог, чтобы облегчить больной процесс и ускорить его, наложил на головку щипцы и в несколько движений вытянул убитый натрием хлоридом плод наружу. Это был уже совсем сформировавшийся ребенок, мальчик, только еще ненормально маленький для доношенного младенца. Акушерка подставила белый эмалированный таз, и гинеколог, перенявший плод руками, бросил его туда. Послед выскользнул в таз спустя несколько минут весь полностью, не оставив после себя внутри ни клочка. Но все же гинеколог на всякий случай прошелся по матке кюретой, продезинфицировал там йодом, разогнулся и выступил из ущелья, образованного раскинутыми ногами рожавшей.

- Финиш, - сказал он, обращая свой взгляд на стоявшего все это время в сторонке психиатра. - Я свое сделал. Теперь снова ваша забота.

- Моя, моя, - согласился психиатр, глядя на лицо больной.

Оно было истерзано болью, обескровлено, отчуждено от жизни, глаза закрыты, не лицо шестнадцатилетней девочки, а лицо старухи, только без морщин, - на него было невозможно смотреть. Но еще невозможней было смотреть в белый эмалированный таз. И однако глянуть туда тянуло неудержимо, и, не в силах противиться силе, что поворачивала его голову в сторону стоявшего на полу таза, психиатр глянул.
Он глянул - и шапочку на лбу ему двинуло вздыбившимися под ней волосами. Вокруг головы младенца стояло ослепительное, ровное соломенное сияние, оно заполняло собой весь таз, и белая эмаль внутри словно горела ярким устойчивым пламенем.

“Видишь?” - хотел он спросить своего коллегу, указав пальцем, но голос не послушался, и рука не двинулась. Сияние между тем стало слабеть, меркнуть, колебаться - как бы из него уходила жизнь, - волны тени пробежали по нему, и оно исчезло совсем.

- Видел? - только после этого сумел произнести психиатр.

- Что? - спросил гинеколог. Отойдя к раковине, он снимал с рук перчатки, и по тому, как спросил, было ясно, что ничего он не видел.

Психиатр глянул быстро на всех остальных, находившихся в родовой. Лица их свидетельствовали о том, что им тоже не пришлось наблюдать ничего необычного.

- Так что “видел”? - переспросил от раковины гинеколог.

- Нет-нет, ничего, - торопливо отозвался психиатр. Он ступил к своей больной по имени Маша Петрищева поближе и дотронулся до ее шестнадцатилетней старушечьей щеки ладонью. Медленным тяжелым движением глаза его больной открылись. Она встретилась взглядом с психиатром, и губы ее прошевелились.

Он не разобрал, что она произнесла.

- Повтори, пожалуйста, - попросил он. Хотел - ласково и умиротворяюще, а выговорилось скачущим голосом, со страхом и ужасом.

- Ирод проклятый, - разобрал он на этот раз.

                                                     * * *
- Врачи этой специализации часто кончают тем же, чем и их пациенты, - сказал писателю его прежний школьный товарищ, теперь врач-гинеколог, с которым они по случаю встречи зашли в пивную неподалеку от лечебницы, где тот работал. Подул на пену, освобождая в ней для губ прогалину, и, как та возникла, сделал быстрый глубокий глоток. - “Палату № 6” у Чехова помнишь? Вот, точно по такому сценарию, типичная история. Он решил, что это было второе пришествие Христа. Тем более что имя у нее, как и у Богоматери - Мария. И вот, получалось по нему, что Ирод тогда, две тысячи лет назад, хотел Христа убить - и ему это не удалось, а мы не хотели - но убили. Тяжелая история.

- И что с ним стало? - спросил писатель, тоже отдувая пену от края кружки, но вместо того, чтобы окунуться в открывшуюся прогалину губой, ставя кружку обратно на стол. Он был непьющим и взял пиво за компанию. - Так и лежит у вас?

- Нет, уже не лежит. - Приятель писателя оторвал руку от кружки и быстро, мелко перекрестился. - Царствие ему небесное. Представился. Такая жуткая интоксикация началась, такая разбалансировка всего организма - никак спасти не могли. Что ни делали - все без толку. В два месяца сгорел. Здоровый, цветущий мужик был. Умирал - какая-то черная головешка от него осталась.

Писатель вслед своему приятелю школьной поры тоже перекрестился. Таким вдруг пахнуло в их разговоре, что рука сама попросилась сделать это.

- А с той его больной что? - спросил он. - Тоже, как с ним, что-нибудь?

- Про нее ничего не знаю, - сказал приятель. - Врать не хочу, а ответить не могу. Она сбежала. В смысле, из больницы. Видимо, договорилась с кем-то из младшего медперсонала, подкупила, принесли ей одежду и выпустили. Утром как-то встают - а ее нет. Там нет, здесь нет. Думали, кончила с собой - нет, нигде не нашли. Исчезла. Кто-то пронес одежду и выпустил.

- А кто? Выяснили?

- Как выяснишь? Скандал был, конечно. Ездили к ней домой, там искали, но мать с отцом, видимо, прикрыли ее - не выдали. Так что ничего я о ней не знаю. Извини!

- Жалко, что не знаешь, - пробормотал писатель. - Было бы любопытно...

- О, Анатолий! - воскликнул его приятель и полез под стол, вытащил оттуда свой портфель. - На ловца и зверь бежит. Недаром из Москвы приехал. Зачем это у меня будет храниться. Пусть у тебя. Как раз для твоих рук. Глядишь, и в писаниях как-нибудь пригодится.

- О чем ты? - не понял его писатель. - Яснее можешь?

- Сейчас, сейчас, Анатолий, - сказал приятель писателя, открывая портфель. И достал изнутри бело-затертую, потрепанную тетрадь, какими пользуются в школе ученики старших классов. - Вот, тот самый дневник этой девочки. Мне его этот покойный несчастливец отдал, когда у него еще просветления случались. В одно из таких просветлений. Возьмешь?

Писатель протянул руку.

- Давай. Это интересно.

Его приятель допил свою кружку, выпил его, они вышли из бара, распрощались и пошли каждый в свою сторону. Приятель писателя - домой, к семье, к своим обычным, рутинным семейным делам, а писатель - прогуляться еще немного, подышать родным воздухом, набрав его в себя с запасом. Ноги привели его в небольшой зеленый скверик с шуршащей под ногами гравийной дорожкой, по обочинам дорожки кое-где стояли брусчатые садовые скамейки. Он сел на свободную и раскрыл тетрадь.

“15 января 1997 г., - наткнулись его глаза. Дата была подчеркнута красной волнистой линией, сделанной, видимо, рукой покойного психиатра. - Сегодня ночью со мной произошло нечто такое, чему я сама не верю. Я открыла глаза, будто я совсем и не спала перед тем, и увидела, как в открытую форточку влетает облачко...”

Пальцы у писателя задрожали, его заколотило ознобом изнутри - он почувствовал, что не может читать дальше. Так искренни, так чудесны, так свежи были эти строки. Неужели эти строки принадлежали душевнобольной? Они дышали ясностью, чистотой, здоровьем, они были прозрачны, напоены внутренней силой и мощью, - это не могла писать повредившаяся рассудком, уж он-то знал толк в слове!

Писатель посидел на скамейке еще немного, держа тетрадь на коленях и не смея открыть ее вновь, потом встал и пошел из сквера на улицу. На стене дома, к которому он вышел, его внимание неожиданным образом привлекла милицейская доска с объявлениями о розыске пропавших людей. Он остановился перед ней, глаза его пробежались по фотографиям неизвестных ему людей и замерли на одной. Это было юное чудесное, светлое лицо девушки лет шестнадцати, и под ним, с выделенными жирным шрифтом именем и фамилией шел текст: “Разыскивается Мария Павловна Петрищева, 1981 года рождения, исчезнувшая 10 сентября 1997 года из областной психиатрической лечебницы. Приметы...”

                           (Конец рассказа)
Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag