kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

Categories:

ДРУГ ШКОЛЬНЫХ ЛЕТ, рассказ. (первая подача)

        Хотел написать кое-что "воспоминательное". И вспомнил, что у меня есть рассказ, написанный несколько лет назад, в котором я использовал эти свои воспоминания, поселив в них своего alter ego (естественно, как всякого alter ego, трансформировав, может быть, даже и весьма). Рассказ был опубликован в одном совместном франко-русском сборнике, весь тираж которого распространялся во Франции, и - вот не удивляйтесь! - в журнале "Литературный Кыргызстан", так что русский читатель с ним практически незнаком. Так что, вспомнивши о нем, самая пора и опубликовать его здесь. Прошу прощения, что формат ЖЖ не позволяет дать его одной подачей.

 Ваш,
 А. Курчаткин 
                     

                     АНАТОЛИЙ КУРЧАТКИН


                  
                            ДРУГ ШКОЛЬНЫХ ЛЕТ                         
                                               рассказ

Николай сдружился с Берсенёвым в последний школьный год, в десятом классе. Это произошло в первые дни учебы, в самом начале сентября. Их назначили убирать после занятий класс, они оба еще отнекивались, но безуспешно: их нынешнему классному руководителю, математичке Марии Сергеевне, было не поперечить, без разговоров, сказала она, – и они остались. И вот когда убирали класс, перебрасываясь по ходу односложными фразами о том о сем, вдруг обнаружилось, что интересны друг другу. С Берсенёвым, оказалось, можно философствовать – о жизни и вообще, обо всем на свете, – чего не получалось больше ни с кем в классе. А Николаю требовался такой собеседник, ему такого недоставало, и оттого, что его не было, временами одолевало чувство тоскливого одиночества. Берсенёв в некотором роде был чужаком в классе, так же, как и вся их группа из четырех человек, появившаяся в классе год назад после того, как они перескочили через целый класс, пройдя за лето всю годовую учебную программу и успешно сдав экзамены, – завтрашние медалисты, гордость школы, ее будущая легенда. И хотя они вполне благополучно прижились в новом для себя окружении, так они этой своей группой и держались, ни с кем не сближаясь. Отличники, у которых всегда, если не сделал сам, можно списать домашнее задание, только в таком качестве они и существовали реально для остального класса, и Берсенёв тут ничем не выделялся из их кружка.
– А как ты оцениваешь, что мы уже второго человека в космос запустили? – спросил Николай. Он как-то необыкновенно бурно переживал именно второй полет, длившийся целых двадцать семь часов, не то что у Гагарина, сделавшего всего один оборот вокруг Земли – Герман Титов было имя второго космонавта, – и не помянуть этого главного для него события минувшего августа в скрашивающем их унылую работу по уборке класса односложном разговоре он просто не мог.

И вот именно вопрос о космосе стал спусковым механизмом того интереса друг к другу, с которого и началось сближение Николая с Берсенёвым.

– Что тут оценивать? Все уже оценено, – с несвойственной ему живостью отозвался Берсенёв – до этого он говорил со своей обычной холодноватой сдержанностью, словно бы без особого желания. Он вообще был такой: ровно-невозмутимый, подчеркнуто спокойный, казалось, он боится что-то расплескать в себе – такое возникало впечатление. И вот не сдержался, расплескал. – Началась космическая эпоха человеческой истории. Освоение земли – завершенный этап. Земля – колыбель человечества, его младенчество, взрослая жизнь человечества – в космосе. И нам эту взрослую жизнь принимать на свои плечи.

Последняя фраза прозвучала, пожалуй, слишком патетически, но Николай, отметив патетику, принял ее. Он, в общем-то, чувствовал то же.

– Я в одном месте прочитал, выход в космос сделает все народы единой нацией – нацией землян, – сказал Николай. – А единая нация не воюет сама с собой. Освоение космоса означает конец войнам!

– Да? Такое читал? – Берсенёв оживился еще больше. – Интересно. Мне такое не попадалось. А вот представил… так оно, по всей логике, и должно быть.

Уборка замерла – стояли среди вздыбленных на боковины парт и заливались чуть ли не соловьями, уйдя от космоса к философии Льва Толстого в «Войне и мире», от Толстого – к Парижской коммуне, почему она все-таки потерпела поражение, и куда делась односложность, вялость реплик, холодноватая сдержанность Берсенёва?

Но хотя тогда они довольно быстро свернули с разговора о космосе на другие темы, именно космос потом чаще всего был предметом их философических бесед. Особо Николаю запомнился разговор, что произошел у них, когда ходили всем классом в драматический театр и после спектакля возвращались из центра города к себе в район пешком. Что за спектакль смотрели, в памяти не осталось, а тот разговор – буквально по фразам. От театра до их окраинного заводского района было полных два часа хода, шла уже вторая половина ноября, лег снег, наступавшая ночь все рьянее выхолаживала воздух, и, подгоняемые морозом, шли скорым шагом, чем дальше, тем больше разрываясь на небольшие группки. В групке, где шли Николай с Берсенёвым, было сначала несколько человек, но в конце концов они закономерно остались вдвоем: то, о чем они говорили, других не занимало. Они говорили не о спектакле, который только что посмотрели. Они говорили о съезде партии, что прошел в Москве в минувшем октябре, и о принятой съездом программе построения коммунизма в Советском Союзе. И вот Берсенёв в какой-то миг этого разговора, выдержав перед тем паузу – как решаясь, – произнес:

– Но гляди, что мне кажется… Никакой коммунизм как цель не сравнится с космосом. Коммунизм – достижимая цель. Как там в программе? «Все блага польются полным потоком». Полились. И что дальше? Ну, накупался в них. Все равно что наелся. Наелся – и ешь снова. Наелся – и ешь. Это интересная жизнь? По мне, так нет.

– Но вообще, чтобы все жили просторно, не теснясь, хорошо одевались, еда чтоб у всех хорошая – это еще как важно, не будешь же отрицать, – потрясенный неожиданностью сравнения Берсенёва, самой возможностью такой параллели: коммунизм – космос, запинаясь, сказал Николай.

– Отрицать не буду, но это не цель для человечества. – Берсенёв, туго всунув руки в карманы своей черной «московки» на животе, так что она остро оттопыривалась перед ним, шел своей ровной спокойной походкой, глядя прямо перед собой, словно там, впереди, невидимое никому другому, ждало его нечто, к чему он себя и стремил. – У человечества должна быть цель, которая как горизонт. Чем ближе подходишь, тем дальше отодвигается.

– Горизонт – это то, чего нет! – воскликнул Николай.

– И тем не менее он есть, – не поворачивая к Николаю головы, все так же продолжая смотреть в даль перед перед собой, произнес Берсенёв. – В этом весь смысл: нет – и есть! Идешь – и не достигаешь. Вечное движение! Космос как объект стремления – идеальная цель для человечества.

Николаю показалось, он понял мысль Берсенёва.

– Но это просто не нужно сравнивать! – снова воскликнул он. – Одно другому не мешает. Пусть блага полным потоком – и освоение космоса. И то, и другое.

– Думать не хочу ни о каких благах. – Теперь Берсенёв наконец повернул голову, посмотрел на Николая. – Что такое блага? Помнишь название статьи Льва Толстого? «Много ли человеку земли надо». Вот. Блага – это оковы. Обрел их – и живи ради них. Жить ради своих оков? Я не хочу. Космос как цель дает человеку свободу от всех оков. Это цель без конца и, значит, бесконечная свобода. Во времени и пространстве. А что такое свобода, ты когда-нибудь задумывался?

Он задал вопрос и умолк, продолжая смотреть на Николая, с очевидностью ожидая от него ответа, и Николаю сделалось неуютно под этим его взглядом. Нет, у него были свои представления, что такое свобода, но в вопросе Берсенёва была каверза, Николай так и чувствовал ее, и ему не хотелось попадаться в силок.

– И что, по-твоему? – нашелся он, как вывернуться.

Берсенёв не стал упорствовать в расставлении силков.

– Свобода – это власть, – сказал он, вновь обращаясь лицом к тому невидимому, что прозревал его взгляд впереди. – Власть над миром – думаешь, случайно за нее боролись всякие македонские, чингизханы, тимуры? Предназначение человека – властвовать: над природой, космосом, собственной судьбой. Кто властвует, тот осуществился в своем назначении на земле. Кому это не удалось, тот прожил жизнь напрасно.

Софистический подклад в рассуждениях Берсенёва был несомненен, но Николай воздержался уличать товарища в несообразности его умозаключений.

– Но все же не могут властвовать, – сказал он.

– То-то и оно, – отозвался Берсенёв. – Поэтому и нужно пробиться на те вершины, где у тебя будут ключи от власти. Всему человечеству – власть над космосом, тебе как отдельному индивиду – власть личная.

– Ну уж это как получится, – не удержался, откомментировал Николай.

– А иначе зачем жить. – В голосе Берсенёва была твердая невозмутимая решительность. – Надо прорываться, идти работать на космическую программу. Надо только не промахнуться со специальностью – чтобы наверняка попасть туда.

– У тебя же решено: физтех политехнического или физмат университета, так? – спросил Николай.

– Склоняюсь к последнему. А ты? Давай вместе, чего нет? Боишься, что не потянешь?

Николай и в самом деле думал, что не потянет. Но никакие естественные науки его и не влекли.

– Нет, я на исторический, – сказал он. – Не решил еще до конца, но скорее всего.

– Напрасно, – порицающе качнул головой Берсенёв. – Что такое исторический? Будешь эту марксистско-ленинскую науку долбить. И потом куда? В школу учителем? В райисполком какой-нибудь бумажки перебирать? К освоению космоса – ни малейшего отношения.

– Я стану историком космической эры, – помнилось Николаю, как он ответил тогда Берсенёву, и разговор их на этом оборвался: сзади, улюлюкая и свистя, звеня девчоночьими голосами, налетела целая толпа, засветила в спину сразу десятком снежков, пришлось уворачиваться, отстреливаться. А потом уже до самого своего района снова шли кучей, горланили всякие песни, что были тогда в ходу; «Зиганшин-буги, Зиганшин-рок, Зиганшин слопал свой сапог. Зиганшин много дней не ел, Зиганшин сильно похудел, Рок, рок, рок, рок-н-ролл» – такое вот что-то пели, и уже к тому их разговору Николай с Берсенёвым не вернулись.

И как-то так вышло – не вернулись и после. Нет, о космосе, о полетах в него, о космическом соревновании с Америкой – об этом говорили. Но вот именно так, как тогда по дороге из театра, – больше нет. Почему-то не получалось. Николай и пробовал возобновить тот разговор, но Берсенёв всякий раз уклонялся от него.

                                 *         *         *
Смешно сказать, но именно тот разговор по пути из театра стал причиной отчисления Николая из университета. Конечно, не буквально, но начало всему было там, в том разговоре. Тот разговор жил в нем, сидел занозой, и, сочиняя перед зимней сессией письменную работу по курсу истории КПСС, он много взял в нее из рассуждений Берсенёва. Вернее, оттолкнулся от них, использовал как топливо – высказал то, что хотелось тогда Берсенёву, и не получилось. Работу было писать совершенно не обязательно, первый курс, первая сессия – еще никаких настоящих курсовых, но тем, кто напишет ее, ставили автоматом оценку за экзамен, и он на свою голову решил заработать себе оценку заранее, заодно и поделившись с миром в лице преподавателя истории КПСС мучившими его вопросами. «Блага полным потоком» в программе КПСС – это, по сути, ущербная цель, потому что материальная, потребительская, цель человечества должна быть духовного порядка, – вот, если суммировать, с такой затравки он начал свою работу. А дальше он рассуждал о первых христианах, живших коммунами, где все материальное было общее, но не потому, что это было их целью – все обобществить, а потому что их объединяла единая цель –жить в соответствии с заветами, которые дал Христос, и получается, они были большими коммунистами, чем современное советское общество, потому как у них была большая духовная цель, а у советского общества согласно Программе ее нет. Они, конечно, заблуждались, написал он, веря в Христа как в Бога («Бога» он, сам не отдавая себе в том отчета – почему, начертал с прописной буквы), но их опыт следует использовать: коммунизм может быть построен лишь тогда, когда все человечество объединит единая духовная цель, а так как мы атеисты, то такой целью естественным образом становится освоение космоса, который в отличие от земли можно осваивать бесконечно, и, значит, между понятием коммунизм и освоение космоса в таком случае можно поставить знак равенства. Некоторая софистичность конечного вывода смущала Николая – как в тех рассуждениях Берсенёва по дороге из театра, – но он ее простил себе. В конце концов он был не выпускником, а всего лишь первокурсником, не дипломную работу представлял на суд, а просто письменную работу для зачета. Хотя внутренне он был горд своим сочинением. Он, в общем-то, полагал, что его работа, если ее развить, не уступит дипломной.

В самом страшном сне не могло ему присниться того, что произошло дальше.

Лекции курсу читал сам завкафедрой, бывший секретарь горкома КПСС по идеологии, перешедший по возрасту на преподавательскую работу, ему на одной из последних лекций перед Новым годом Николай и сдал свою работу. Сдал – и стал ждать пряников. И дождался. «Да что вы себе позволяете! – вызвав его через день на кафедру, орал завкафедрой, потрясая стопкой исписанных Николаем листков. – Коммунизм с христианством сравнивать! Это диверсия! Вы считаете, мы вам позволим протаскивать такие идейки? Будете отвечать, молодой человек! Я этого вам так не оставлю! На завод, в дворники, в армию! На перевоспитание!»

Групповое комсомольское собрание исключило Николая из комсомола назавтра. На следующий день его исключили из комсомола на собрании курса. Еще через день, в последний день занятий, решение об исключении было утверждено на заседании факультетского бюро комсомола. Николай пробовал объясниться, растолковать руководству факультетского комсомола, что он на самом деле имел в виду, – тщетно, никто не желал его слушать. «Он еще оправдываться решил! Вообще всякий стыд потерял! На твоем месте правильнее было бы молчать!» – такой хор обрушился на него. Зачеты он уже не сдавал: приказ декана об отчислении из университета после исключения из комсомола последовал незамедлительно.

Возвращаясь домой из университетской библиотеки, где сдавал ненужные ему теперь учебники, в трамвае Николай встретился с Берсенёвым. Берсенёв, пометавшись между физтехом в политехническом и университетским физматом, в конце концов решил поступать в университет, благополучно поступил, и с той поры, как стали студентами, виделись всего пару раз. Исторический и физмат находились в разных корпусах, несовпадающий распорядок дня, у каждого эти месяцы шла своя жизнь, и, хотя ежедневно ездили в университет и обратно одним трамваем, ни разу не пересеклись, – удивительно, что столкнулись именно в этот день.

Известие об отчислении Николая Берсенёв встретил со своей обычной хладнокровной сдержанностью. «Действительно: христианство – и коммунизм! – отозвался он. – Сравнил тоже. Как можно?» В этой сдержанности, в словах, что произнес, было не просто осуждение Николая, – он словно бы поддержал его отчисление. «И что же, из-за этого в дверь пинком?» – не удержался, вопросил Николай. Берсенёв помолчал. «Ну, если такие правила, что ж тут, – проговорил он потом. – Летом идет дождь, зимой снег. Летом тепло, зимой холодно. И человек приспосабливается, шубу на себя надевает. Вот мы же с тобой не в рубашках сейчас едем?» Что-то необыкновенно убедительное было в его словах, и Николай потерялся, не зная, что ответить Берсенёву. Они и в самом деле ехали не в рубашках, оконные стекла громыхающего трамвая были в толстой мохнатой наледи, и на каждое слово изо рта выходил клуб пара. «И что, по-твоему, мне теперь делать?» – с этой потерянностью спросил Берсенёва Николай. Берсенёв снова помолчал. Спокойно-невозмутимое выражение его лица, казалось, свидетельствовало, что он знает ответ и лишь готовится сформулировать его наилучшим образом. «Хорошую характеристику тебе нужно зарабатывать – и летом заново поступать. Только уже не на исторический, конечно. И вообще не в университет. Может быть, в какое-нибудь военное училище?» – «А в военное-то училище зачем?» – Николай удивился. Неожиданно лицо у Берсенёва проиграло живым страстным чувством. «А военные училища сейчас есть – очень сильную академическую подготовку дают. И откуда легче прорваться, чтобы на космическую программу работать, с гражданки или оттуда? У меня сведения есть, что оттуда». – «Ну, мне сейчас не до жиру, – сказал Николай, – мне бы сейчас быть живу». «Зарабатывай хорошую характеристику, – вновь обретая свое обычное бесстрастно-невозмутимое выражение лица, ответил Берсенёв. – Без характеристики никак никуда».

                                    *         *        *
Без характеристики было никак и никуда, без характеристики приемные институтские комиссии просто не принимали документы на сдачу вступительных экзаменов, но получить характеристику Николаю не удалось – ни хорошую, ни плохую. Он работал на машиностроительном заводе шлифовщиком, только что, после нескольких месяцев ученичества, сдав на разряд, едва вырабатывал половину положенной нормы, и начальник участка, у которого положено было взять характеристику, когда пришел к нему с просьбой о ней, изобразил всем своим обликом изумление: «Характеристику? В институт? Только на разряд – и уже драпать?» Но все же он пообещал дать характеристику – не мог он отказать, обязан был дать, – только попросил не дергать его, когда сможет сесть за нее, тогда и сядет. Начальник участка не написал характеристику ни через неделю, ни через две, Николай его все же дернул – и получил нагоняй. А когда до сдачи документов остался день и Николаю не оставалось ничего другого, как заявиться к начальнику вновь, тот лишь свирепо зарычал на него: где шлялся! кто такие вещи в последний день делает!

Так Николаю и осталось неизвестным, специально начальник проволынил с характеристикой, не желая терять только что обретенного, пусть и не слишком квлифицированного работника, или в самом деле не сумел выкроить времени, чтобы сесть за нее. И к кому было идти жаловаться? Ладно, сказал начальник участка, отправляя его от себя, в следующем году поступишь. Полезно в рабочем соку повариться.

Если начальник участка поставил Николаю подножку на пути к институту нарочно, то расчет его оказался недальновиден. В сентябре Николаю согласно Закона о воинской повинности пришла повестка. И тут уже начальник ничего сделать не мог. Против военкомата он был бессилен. И никакой характеристики для армии не требовалось.

Устраивать себе проводы в армию, собирать бывших одноклассников Николай не стал. Почти все, во всяком случае, с кем он водился, учились, а он и не учился, и еще на три года отдавать долг отечеству! Но Берсенёву о предстоящем повороте в своей жизни он сообщил. И целый вечер, как, случалось, в год, когда сдружились, бродили по улицам и говорили, о том о сем – обо всем, и Берсенёв, хотя по-обычному держал себя с холодноватой сдержанностью, был открыт, ясен в словах, прямодушен. Вечер стоял прохладный, но сухой, опавшие сухие листья звучно шуршали под ногами, какая-то пронзительная ясная осеннесть была разлита в воздухе – чудный вечер. О чем только не говорили в отличие от прошлых таких своих прогулок – это о космосе и новых полетах в него. Как-то та неизвестность, что дышала в лицо Николаю, не располагала к тому.

Три года оказались куда длиннее, чем думалось. Было ощущение – попал в некую жидкую, подобную воде, среду, чтобы удержаться в ней, не утонуть, следовало постоянно находиться в движении, но сколько ни колотил руками-ногами – никуда не плыл, все это было барахтаньем на одном месте. Жизнь остановилась, казалось, ты – это не ты, а кто-то другой, непонятным образом влезший в твое обличье. Ты же настоящий, вытесненный из самого себя, обитал неизвестно где, непонятно как и лишь ждал конца службы – чем ближе к нему, тем нетерпеливей и со все возрастающим ужасом: удастся ли вновь вселиться в себя? Однако же тот, что жил все три года в его обличье, помнил о своей временности и что по окончании армейского срока должен уступить место законному хозяину, и когда ему было предложено вступить в комсомол, тотчас согласился, утаив, что законный обладатель имени уже состоял в комсомоле и исключен из него. Временщик готовился уступить место законному обладателю имени и готовил для него спасательный круг. Куда было без комсомола. Без членства в комсомоле о достойном возвращении в прежнюю жизнь нечего было и думать.

К концу второго года вся переписка, которую Николай вел, кроме как с родителями, сошла на нет. Один за другим его корреспонденты переставали отвечать ему, и перестал писать им он. Прервалась переписка и с Берсенёвым. Правда, Берсенёву он еще некоторое время, как тот перестал отвечать, писал, но потом прекратил.

Чувство обиды на него было сильнее, чем на других. Но все же некоторое время спустя, как демобилизовался, Николай позвонил Берсенёву. Не пошел к нему, как сделал бы раньше, трень-трень в дверь – и здравствуйте, а позвонил. Берсенёв с матерью жили в коммуналке, и то, что трубку сняла соседка, было ожидаемо. Но вот того, что она сообщила, Николай не ожидал. В комнате Берсенева жили теперь другие люди. А они с матерью получили отдельную квартиру и уехали отсюда. «Куда? – переспросила соседка. – А понятия не имею! Мне все равно». Может быть, соседка и знала их новый адрес, но ей доставило маленькое удовольствие не сообщить его Николаю: отношения между нею и матерью Берсенёва были враждебные.

Однако же несколько месяцев спустя они встретились с Берсенёвым. Повольничав недели две, Николай устроился на работу – на свой прежний завод, в свой прежний цех, и даже станок, к которому его поставили, оказался тот же, на котором работал до армии, – начал ходить на вечерние подготовительные курсы, чтобы освежить в памяти школьные знания, покрывшиеся за три года армейской службы слоем лунной пыли, а в первую субботу февраля, как ни корежило все внутри при мысли о встрече с бывшими соучениками (все уже заканчивали институты, защищали дипломы, а он только на подготовительных!), вечером вместо занятий на курсах отправился в бывшую школу на «традиционную встречу».

Первый, кого он увидел из «своих», была математичка Мария Сергеевна, бывшая у них в десятом классе классным руководителем. И тут же он получил от нее заушину. Она была небольшого роста и вся такая крепко сбитая, плотная, с угрюмо-насмешливым выражением лица, и под стать своему облику – насмешливая и крепкая на слово. «О, а вот и наш защитник отечества появился, – сказала она Николаю вместо приветствия. – Вот уж не ожидала: чтобы ты – и в армию. Полагала, уж не профессором, так доцентом-то будешь». – «Буду еще доцентом, буду, – заставляя себя улыбаться, ответил Николай. – Все впереди». – «Впереди те, кто знает, куда бежать. А кто не знает, тот позади», – ответила Мария Сергеевна.

Берсенёва он увидел чуть не последним из своих. Зрительская часть актового зала была отдана под танцы, динамики гремели музыкой, и кто хотел поговорить, теснились на сцене. Берсенёв был тут. Хотя ни с кем разговаривал, а стоял, с заложенными за спину руками, у дальней стены, скрытый оживленной толпой беседующих – не прячась и не таясь, но словно бы желая быть как можно меньше заметным, – наблюдал за залом и, несомненно, давно увидел Николая, однако не стронулся с места, ждал, когда Николай сам подойдет к нему. В том, как он подал руку для приветствия, была не прежняя его ровно-невозмутимая сдержанность, а сухость, он как бы проводил границу между собой и Николаем, отстранял его от себя. «А, да, мы же переехали, – сказал он без всяких эмоций, с той же сухостью в голосе, что была в его обращении, когда Николай спросил его, почему Берсенёв не отвечал ему. – А соседка, видимо, твои письма просто выбрасывала». – «Что диплом? – спросил Николай. – Написал?» – «Ты разве не знаешь? – вопросом ответил Берсенёв. – Я же ушел из университета». Николая оглушило. «Отчислили?» – невольно спроецировав свою ситуацию на случай Берсенёва, спросил он. «Нет, сам ушел. – В ровно-спокойном голосе Берсенёва прозвучала интонация особого уважения к себе. – Сдал сессию – и подал заявление». – «Почему? – Николай все не мог прийти в себя. – И что теперь? В армию ведь заберут». На лице Берсенёва, впервые за весь их разговор, появился намек на улыбку. То есть это и была улыбка, но до того слабая – намек, иначе не скажешь. «Не заберут, – ответствовал он. – У меня и так погоны. Пока курсантские. Будут офицерские. Я сюда на каникулы к матери приехал. Еще два дня – и обратно в училище».

Вот когда Николая оглушило по-настоящему: сейчас. Три года армейской службы привили ему глубочайшее отвращение к погонам, он не мог представить, как можно добровольно надеть их на себя.

«А я армейским офицером быть не собираюсь, я буду офицером госбезопасности. Это другое дело, – с прежней интонацией особого уважения к себе ответил на его потрясенное восклицание Берсенёв. – Заканчиваю училище – и в Новосибирскую школу КГБ, все определено, направление мне дают». Теперь Николай растерялся. То, что сообщил Берсенёв, было уже совсем вне его понимания. «А как же… а космос как объект стремления человечества… прорваться, работать на космические исследования… свобода от всех оков, – стыдясь своего косноязычия, но по-другому не получалось, вспоминал он откровения Берсенёва в том их давнем разговоре по дороге из театра. – Ты же хотел… блага – прах… свобода – и власть над миром»… Намек на улыбку, что едва заметно оживлял лицо Берсенева, неуловимо растворился в прежнем выражении холодно-суховатой невозмутимости. «Так ты тоже не пошел в космические исследования. Вот и я, – сказал он. – А потом… – Он сделал паузу и продолжил, словно перескочив через попавшуюся на дороге небольшую канавку. – Потом в те мои рассуждения вкралась существенная ошибка. Что простительно. Мальчишками ведь совсем были». – «Какая ошибка?» – без нужды, так не терпелось услышать откровение Берсенёва, поторопил Николай. Берсенёв слегка поморщился. Понукание Николая было ему досадно. «Власть достигается не свободой, – сказал он. – Все ровно наоборот: власть – это свобода, вот как. И устремление человечества в космос тут ни при чем Власть над космосом не дает отдельному индивиду никакой личной власти».

Опровергнуть утверждение Берсенёва, что власть – это свобода, не стоило ничего, но Николай вдруг почувствовал, что не хочет длить их разговор. Того Берсенёва, с которым они так неожиданно сошлись тогда в начале десятого класса, не было, а с этим нынешним у них все было чуждое. Какая жалость, что они встретились. Лучше бы не встречаться и помнить его тем, прежним. А ведь ради этой встречи, осознал он в тот миг, надеясь на нее, он и пришел на традиционную встречу.

– Ладно, – сказал Николай, – пойду с девочками нашими потанцую. Увидеться и не станцевать – нехорошо. Поговорим еще.

– Поговорим, – согласился Берсенёв.

Но за весь вечер так больше и не подошли друг к другу. Даже и не попрощались.

Летом Николай послал документы в Московский университет, с характеристикой не возникло никаких проблем – он теперь снова был комсомольцем и смог надавить на начальника участка через комсомольского секретаря цеха, – в августе поехал в Москву, благополучно сдал экзамены и, через пять лет после окончания школы, во второй раз стал студентом исторического факультета. Оценки за экзамены были у него похуже, чем у толькошних школьников, но отслужившим в армии полагалась льгота, и набранных им баллов вполне хватило, чтобы его зачислили в университет.

                                (окончание, надеюсь, в следующей подаче)
Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments