kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

ДРУГ ШКОЛЬНЫХ ЛЕТ, рассказ (вторая подача)

                                          АНАТОЛИЙ КУРЧАТКИН                                  

                          ДРУГ ШКОЛЬНЫХ ЛЕТ
                                                   
(окончание. Начало см. предыдущий пост)


                                        *         *         *
Спустя десять лет Николай имел постоянную прописку в Москве, был женат, имел двух детей, сына и дочь, работал преподавателем истории в школе, закончил заочную аспирантуру, сдав кандидатский минимум, стоял в очереди на защиту написанной диссертации по истории Великой русской смуты начала семнадцатого века, ждал публикации в специальном журнале второй статьи и места младшего научного сотрудника в научно-исследовательском институте.

У него было «окно» между двумя уроками, и, сидя в пустой учительской, он проверял тетради с полугодовой контрольной. Раздавшийся в учительской телефонный звонок вызвал реакцию раздражения: нужно было отрываться от тетрадей, вставать, идти к столу в дальнем углу, где стоял телефон, чтобы наверняка сделать вразумление бестолковому родителю, что звонить следует в перемену, сейчас все учителя на уроках, когда перемена – легко подсчитать… Школа номер такая-то, подняв трубку, проговорил в нее Николай. К его удивлению, мужской голос, что звонил, попросил к телефону его.

– Да я и слушаю, – не сумев скрыть удивления, ответил Николай.

– Это тебе Берсенёв звонит, помнишь такого? – произнес в трубке голос, и Николай тотчас узнал его – это был он, товарищ последнего школьного года.

– А, привет! – постаравшись обыденно, но на самом деле с внутренним потрясением отозвался Николай. Помнил ли он Берсенёва! Конечно, помнил. Но вместе с тем Берсенёв ушел из его жизни, не существовал в ней, как, несомненно, не существовало в берсенёвской жизни его, Николая, зачем Берсенёв позвонил ему?

– Вот перевелся в Москву, звоню сейчас всем, кого знаю, оповещаю. – Берсенёв говорил точно в той же манере, что прежде – со сдержанной ровной невозмутимостью, – но теперь в голосе добавилось как бы тяжести, голос свидетельствовал о том, что его обладатель не последний человек в обществе, знает это и хочет, чтобы знали другие.

– И что, где работаешь? – спросил Николай. – Все получилось, как хотел?

– Получилось, – коротко подтвердил Берсенёв.

– В КГБ работаешь?

– В контрразведке, – с прежней короткостью, но как бы желая исчерпывающей ясности, ответил Берсенёв.

У Николая в груди заныло. Словно острая спица просадила насквозь грудную клетку. Два года назад у него были неприятности с организацией, к которой принадлежал Берсенёв, пришлось даже срочным образом продать горячо любимую «Колибри», шрифт которой засветился в арестованном у приятеля самиздате. Случаен ли был звонок бывшего школьного товарища?
 
– Генерала не выслужил? – решил он погасить вспыхнувшее чувство опасности шуткой.

– В нашем возрасте генералами становятся только во время войны. – Ответ Берсенёва оказался произнесен с неожиданной серьезностью. – Майор.

– Не жалеешь, что не стал естественником, не занимаешься космосом? – сюрпризом для самого себя вырвалось у Николая.

– Ни мгновения. – Берсенёв, там, на другом конце провода, казалось, оживился – точно так, как тогда, когда убирали класс и Николай заговорил с ним об его отношении к новому космическому полету. – Я эти исследования пасу. Ими и занимаюсь. Только со стороны кадров.

Зачем он звонит, зачем звонит?! – стучало в Николае. Неужели и в самом деле лишь для того, чтобы оповестить о своем переезде в Москву?

– А как ты узнал, где я работаю? – спросил он. – Это не домашний телефон узнать.

– Ну, у меня все же возможности. – Голосу Берсенёва вернулась прежняя спокойнаяая серьезность. – А домой звонить что же… дом есть дом. Ты запиши мой служебный на всякий случай.

– Записываю – проговорил Николай, не беря ни бумаги, ни ручки. И только Берсенёв закончил диктовать, принялся прощаться: – Спасибо, что позвонил. Рад был тебя услышать. – Положил трубку и больше уже, до самого звонка на перемену, не притрагивался к тетрадям. Зачем он звонил, зачем звонил? – все так же стучало в нем метрономом.

Но, может быть, все же Берсенёв звонил просто так и ждал предложения встретиться, продолжал Николай анализировать их разговор, возвращаясь домой. Если бы не просто так, а по делу, то предложил бы встречу сам и настаивал на ней… Николаю стало стыдно, что, по существу, отказал Берсенёву в том, чтобы увидеться, оттолкнул от себя. Но чувство вины жало его считанные минуты и вскоре ушло. Нет, что между ними было теперь общего. Ничего.

Больше Берсенёв не звонил, время шло, и Николай забыл о нем.
Умерли один за другим три престарелых генсека, пришел новый, молодой, начались перестройка и гласность, можно стало говорить о вещах, о которых раньше невозможно было и помыслить, на улицах стали собираться митинги – в воздухе запахло чем-то таким, что напомнило Николаю начало 60-х, когда был старшеклассником и полетел в космос Гагарин, полетел Титов, а КПСС приняла программу построения коммунизма… Запах перемен, запах новой, лучшей жизни – вот что это был за запах. Николай работал старшим научным сотрудником в одном не слишком значительном, но вполне респектабельном институте, на пороге была защита докторской, дети подрастали, жадно интересовались всем происходящим вокруг, жена здорова, из коммуналки удалось вырваться, переселясь в отдельную квартиру, – все у него было устроено в жизни, все в порядке, грех жаловаться, и каждый день поднимался с постели с ощущением: дождались, дожили, теперь будет только все лучше и лучше, теперь свечой вверх, как ракета.

Того, как все вышло, никто не ждал. Страна раскокалась, как глиняный кувшин на черепки, деньги обесценились, от того, что лежало в Сбербанке, через два месяца не осталось и копейки, зарплата превратилась в песок, утекающий сквозь пальцы за неделю, а в месяце их оставалось еще три. Жена вечером каждый день приговаривала: «Чем я вас завтра буду кормить…» – так ему стала ясна этимология слова «завтрак». Ходить обедать в столовую стало не по карману, и Николай теперь, как шахтер в шахту, брал с собой из дома «тормозок» – бутерброд с куском колбасы, бутерброд с куском сыра, бутерброд просто с маслом. Коллеги рядом «тормозили» точно таким же образом. Тормозили год, тормозили другой, тормозили третий… Почему все случилось так, а не иначе? Анализируя происшедшее, Николай приходил к выводу, что прав был сто лет назад его тезка Костомаров, когда говорил, что Россия проходит через периоды смут и выходит из них абсолютно той же, какой была до того. Защита докторской и публикация ее, приспособленной для массового чтения, в виде книги, где Николай, как ему представлялось, вскрыл новые мотивации разгорания Великой смуты, не принесли никакого изменения жизни: камень бултыхнулся в воду и исчез, оставив по себе на поверхности быстро угасшие круги. Всех вокруг интересовало и заботило одно: деньги. Все стало несущественно, кроме звона монет. Все неважно. Все не нужно.

Впрочем, в иных карманах этого звона было в достатке. Открывались дорогие рестораны, невиданные прежде ночные клубы, казино, улицы стали заполняться машинами иностранных марок, вывески «Антикварный магазин», «Ювелирный салон» встречались в людных местах чаще, чем «Продукты».

Незадолго до Нового, 1998 года Николай обретался в одном из таких антикварных магазинов на пешеходном Арбате, густо утыканном «старинными» фонарными столбами, ждал перед массивной, барски блистающей матовым коричневым лаком дверью с табличкой золотом по серебру «Прием на комиссию» своей очереди зайти внутрь. В кармане, проверенные на исправность в часовой мастерской около метро «Добрынинская», на которую указали в первый его приход в этом же магазине, лежали в мягком чехольчике из коричневой замши доставшиеся ему в наследство карманные золотые часы деда. Под отщелкивающейся задней крышкой по окружности донца затейливой вязью была выгравирована надпись, свидетельствующая, что часы – памятный подарок его деду в день тридцатилетия от сослуживцев. Проставленная дата упрямо напоминала о времени, когда это произошло: 10-й год. Начало века, четыре года до Первой мировой, семь лет до джонридовских десяти дней, которые перевернут мир. Дед тогда был моложе его нынешнего чуть не вдвое. И сохранил часы, не продав их ни во время гражданской, ни в голодное начало 30-х, сумели сохранить их и родители, а он вот продавал. Жене предстояла операция, грядущие траты ужасали своими космическими масштабами, денег по знакомым удалось назанимать сколько нужно, но их же следовало потом отдавать, а отдавать было не из чего. Его зарплаты старшего научного сотрудника едва хватало на еду, заработка детей-студентов едва хватало им на их скромные развлечения.

Он сидел перед приемщицей в комнате, смотрел, как приемщица, быстро бегая по листу квитанции шариковой ручкой, вносит туда его данные, когда дверь растворилась и в комнату, расстегивая на ходу пуговицы длинного кожаного пальто, подбитого мехом, вошел человек – хотя и с улицы, явно свой здесь, даже с такой властной хозяйскостью в движениях. Его, Николаева возраста, с сухим сероватым лицом, но как-то необыкновенно гладко и чисто, словно бы глянцево выбритым, во взгляде его, брошенном мельком на Николая, прочитался тот безразличный интерес, какой мог быть проявлен к любому вновь появившемуся в комнате предмету. Приемщица, только он вошел, прекратила заполнять квитанцию и, вся распахнувшись в улыбке, поднялась ему навстречу.

– Здравствуйте, здравствуйте, вот неожиданность! – пропела она. – Что же не позвонили?

– Здравствуйте, – назвав ее по имени, сдержанно отозвался вошедший, в отличие от нее без всякой улыбки. – Мимо проходил, решил зайти. Появилось, что меня интересовало?

– Ой, ну что вы, я бы вам тут же сообщила! Нет, пока нет, – все так же пропела приемщица.

Вошедший между тем, подойдя к ее столу, цепко смотрел на лежавшие рядом с заполненной наполовину квитанцией вынутые из чехла часы Николая.

– Нет, тогдашний ширпотреб, – произнес он затем, оторвал взгляд от часов и посмотрел на Николая, сидевшего под ним на стуле. Они встретились взглядами, и Николай прочел в его взгляде прежний бесчувственный интерес, только теперь приправленный знанием того, с чем тут этот одушевленный предмет появился. – И во сколько оцениваешь? – беря со стола у приемщицы квитанцию, проронил он. Впрочем, это был вопрос для себя – для того квитанция и была взята им в руки, чтобы посмотреть, во сколько магазин оценивает часовой ширпотреб без малого столетней давности.

Когда он спустя несколько мгновений вновь обратился взглядом к Николаю, Николай увидел на его лице совсем иное выражение, чем до того. Теперь это было выражение живого интереса к нему.

– Что такое? – спросил Николай в ответ на этот его взгляд. – В чем дело?

– Да, конечно, – не отвечая Николаю, проговорил вошедший, продолжая глядеть на него, нет, не глядеть – вглядываться. – Это ты. Сколько бы лет ни прошло, а основные черты лица сохраняются.

Через пять минут, получив в обмен на оставленные в магазине дедовские часы листок квитанции со своим именем и паспортными данными, Николай вышел из магазина на улицу в сопровождении Берсенёва.

– И что ты, часто здесь появляешься? – спросил Николай, когда они, выяснив куда кому, двинулись в сторону Арбатской площади. – Постоянный покупатель?

– Захожу, – сказал Берсенёв. Особо словоохотливее за минувшие годы он не стал, но вот интонация властной значительности, что прежде лишь промелькивала в голосе, теперь словно отлилась в металле. – Столько вещей всплыло, которые раньше по углам пылились. Они людям и не нужны были, а они хранили. Полезли на свет из всех щелей.

– Можешь себе позволить?

– Позволяю, – коротко ответил Берсенёв.

Николай вспомнил: так же коротко тогда, тридцать лет назад, на традиционной встрече в школе, отвечал Берсенёв на вопрос, когда тот чем-то теснил его. Но удержаться от расспросов было невозможно.

Все там же работаешь?

– Там же, – подтвердил Берсенёв.

– У вас вроде невысокие зарплаты сейчас.

– Это верно, – снова подтвердил Берсенёв.

– Как же тогда… – начал Николай, Берсенёв прервал его:

– Ты доктор наук, зачем такие вопросы? Докторская степень подразумевает интеллект.
Это было не
только высокомерно, но и оскорбительно. Николай остановился, вынудив остановиться и Берсенёва.


– Какого хрена? – проговорил он. – Я тебя не просил узнавать меня. Или ты все же генералом стал, привык так?

– Стал, – кивнул Берсенёв. Ублаготворенная усмешка промерцала в его глазах. – Форменные брюки с лампасами есть. Редко только надеваю. Такая служба.

– Вот и иди служи дальше, – сказал Николай. Развернулся и пошел обратно, в сторону, противоположную метро, – откуда они пришли и куда ему совсем не было нужно.

Морозило, ветер в лицо, струи поземки навстречу – ужасно ему не хотелось идти в эту сторону, но идти в нужную сторону в компании друга школьных лет не хотелось куда больше. Когда отшагал пару десятков метров, нестерпимо – как зазудело – захотелось повернуться, посмотреть: что Берсенёв, стоит смотрит вслед или двинулся дальше? – однако удержал себя, не оглянулся.


                                          *        *        *     
– Выручи, помели языком за меня, у меня не получается, – попросил директор.

– Что у тебя случилось, почему вдруг не получается? – Желания идти вместо директора на запись к телевизионщикам не было никакого. Полтора-два часа бессмысленной говорильни, да дорога туда-обратно – полдня потерянного времени. – Откажись тогда, и все.

– Отказывался, отказывался! – вознегодовал директор – неизвестно на кого. – Но они на коленях просят замену: запись прямо сейчас, а без историка никак. Съезди. Тем более что разговор какой: русская смута, – твоя тема.

Директор института был приятель еще студенческих лет, и отказать ему Николай не мог. Оставалось только поерепениться для самоуважения.

– Что у тебя не получается? – с ворчливостью повторил он свой вопрос. – Пожар у тебя?

– Пожар! – пренебрежительно отозвался директор. – Что пожар... Опять на нас наезжают. Отдай здание, а то хуже будет.

– А мы куда же? – инстинктивно поинтересовался Николай

– А мы к ним в уголок, как арендаторы. Они милосердные ребята.

– Это кто же такие? – Николай продолжал расспрашивать, но без увлеченности – ему было все равно: в уголок, так в уголок. Его уже давно перестали волновать наезды рейдеров.

– Слишком, к сожалению, серьезно на этот раз. – Директор вздохнул. – ООО «Космическая заря» ничего тебе не говорит? Там у них во главе какой-то крутой чин. Я навел справки – несколько крупных объектов по Москве сожрали и не подавились. Гэбешники! Делают что хотят. У тебя, кстати, нет каких-нибудь влиятельных знакомых в тех сферах? Против лома – один прием: другой лом.

Николай честно покопался в памяти, но нет, память глухо молчала. Лишь неожиданно вспомнилась двадцатилетней теперь давности переделка пушкинского послания декабристам: «Товарищ, верь, пройдет она, так называемая гласность. Придут другие времена. И вот тогда госбезопасность припомнит ваши имена!»

Только уже летя в предоставленном директором служебном «Мереседесе» в студию на шоу, Николай вспомнил, что у него есть знакомый «в тех сферах» – Берсенёв. Но не обратишься ведь к нему. Да он уже, конечно, и в отставке: шестьдесят лет – кажется, предельный возраст для службы там.

В разговоре, кроме Николая, участвовали еще двое: молодой писатель – но очень уверенный в себе, с манерами маститого, – и космонавт, которого мало кто знал, и Николай не знал тоже, хотя как раз вполне заслуженный, дважды побывавший в космосе, во второй раз проживший на орбитальной станции вместе с американцами чуть не полгода. Тема была – «Русская смута: закономерность или случайность», при чем тут космонавт – не понятно, видимо, чтобы расцветить шоу, и космонавт его «расцвечивал», постоянно вплетая в разговор свою профессиональную нить.

– Специалист по «смутам», – говорил писатель, небрежно кивая в сторону Николая, – считает, что смуты неизменно наносили русскому обществу колоссальный урон и были непродуктивны. Это замшелый коммунистический взгляд. Оглянемся: сколько нового и необычного мы получили в результате того, что можно определить как нынешняя смута…

– Нет, я не могу согласиться, – торопливо брал слово космонавт, едва писатель смолкал. – Взять даже нашу космическую отрасль. Мы летаем, да. Проводим исследования, выходим в открытый космос, устнавливаем там всякую аппаратуру. Но нет прорывов! Нет новых идей! Новых проектов! Мы не развиваемся. Из-за чего? Прежде всего из-за того, что надостает денег. А денег почему нет? Известно почему!

– Да потому что идеи «космической эры» были бредом! – попавшись на крючок космонавта, с горячностью бросался обгладывать подсунутого червячка писатель. – Какая «космическая эра»? Слетали на Луну пару-тройку раз – и все, что там делать, на Луне? Здесь, на земле надо обустроиться. Вот вы, – уже напрямую обращался он к Николаю, – немолодой уже человек, вы, несомненно, помните, как эта «эра» начиналась, помните ее атмосферу, вы можете сейчас признать, что все это было утопией вроде коммунизма?

«Немолодой человек» – такое, конечно, ласкало Николаю слух, но ему ничего не оставалось делать, как пристраиваться к тому же червячку, которого уже поглодал писатель.

– Я не вижу, какое отношение имеет ваш вопрос к нашей теме. Но если отвечать… нельзя проводить параллель между идеей движения в космос и идеей коммунизма. Это совершенно разные идеи. Коммунизм – материалистическая по своей сути цель, стремление в космос – можно сказать, идеалистическая. Потому что такой земной, вещной конкретики в ней нет. Исключая, конечно, тех атеистов, которые ставили задачей показать человечеству, что Бога там не обитает.

– Да, бога мы там не обнаружили, – подал, улыбаясь, реплику космонавт.
Он был симпатичный человек, держался в отличие от писателя скромно и, должно быть, хотел поддержать своим ответом Николая, как бы принять его сторону, но в Николае его слова вызвали протест.

– А почему вы должны были его там увидеть? – вопросил он. Уже несколько лет он постоянно ходил в церковь, исповедовался и причащался, это обращение произошло с ним вскоре после операции жены – без его воли, само собой, он даже пытался поначалу противиться ему, но безуспешно. – Вы же были в космосе материальном. За пределами земли – да, но оставаясь в веществе. Вы что, считаете, Бог материален? Бог нематериален. В церкви есть понятие духовного мира. Который никак не материя. И как далеко от земли ни улети в космосе, Бога там не найдешь нигде.

– Так получается, вы считаете, освоение космоса – то же, что построение коммунизма! – уличающе воскликнул писатель.

Разговор пошел вразнос, бесповоротно переключившись на тему космоса, и ведущий с трудом вырулил его обратно к смуте. Однако удивительным образом крючок этот, заброшенный космонавтом, зацепил довольно крепко, и, когда запись шоу, наконец, закончилась, перебрались из студии в редакторскую комнатку и сели выпить перед дорожкой по чашке чая, всех снова потащило на космическую тропу. Словно в каждом было задето что-то сущностное, важное. И почему-то, возможно, потому что был старшим в компании, обращались с вопросами в основном к Николаю. А вы полагаете? А вы думаете? И писатель, очутившись не перед камерами, тоже оказался нормальным парнем. Сидели, говорили и даже не хотелось подниматься.

Космонавт подвез Николая до метро. И оставшись в одиночестве, качаясь в гремящем поезде, Николай все не мог освободиться от разговора – не о смуте, а именно этого, о космосе, – все вертелись в голове мысли, которые не сумел высказать или высказал не так, как бы следовало, ехал и читал про себя монолог: прав, конечно, этот молодой писатель, человек привязан к земле навечно, как бы ни стремился в космос, но если не произойдет катастрофы, он непременно будет стремиться в космос, как в свою пору, не зная того, что его там ждет, стремился в Америку, свобода, однако, на самом деле, не в стремлении в космос, свобода – в стремлении к Богу, в желании открыть его для себя, а себя ему, и когда это наконец случится с человечеством, то ему откроется по-настоящему и космос, весь, до последних пределов, и человек сможет освоить его, пронзая его пространства за считанные мгновения… Странное было возбуждение, необычное.

И никак не оставляло и дома. Он поужинал, посмотрел новостную программу по телевизору, сыграл с женой партию в «риверси», которые она обожала и принуждала его играть каждый вечер, отправился к себе за стол, включил компьютер, открыл файл с работой, которой сейчас занимался, но нет, ничего не получалось, не мог сосредоточиться, мысли расползались – какая-то галиматься вылезала на экране из-под пальцев. Он встал, прошелся по кабинету, снова сел за стол и вышел в интернет. На работу сегодня рассчитывать не приходилось. Побродить по своему «Избранному», почитать, что где пишут, узнать новости – и ладно, день закончен, можно сыграть с женой еще партию в «риверси».

Главной страницей у него открывался «Яндекс». И когда поисковик открылся, вместо того, чтобы пойти на информационные сайты, Николай, неожиданно и сам для себя, вбил в поисковую строку имя космонавта. Познакомился с его биографией, со статьями о нем, вбил имя писателя – узнал, с кем дискутировал. Поразительная все же была эта вещь – компьютер, интернет – вот уж космос так космос, только виртуальный, но тоже без берегов, без пределов. «Космическая эра» – слова, которые произносил писатель, – пальцы снова набрали словно бы сами собой. Что там писали-говорили об этой «эре», что о ней думали бесплотные обитатели виртуального космоса?

Но на самом деле, когда поисковая система высыпала на экран первую страницу с запрошенным словосочетанием, оказалось, что непонятным образом пальцы вместо «эра» набрали «заря». «Космическая заря» стояло, выделенное жирным шрифтом, в выданных текстах. Почему он набрал «космическая заря», что за странность.

Николай уже собрался убрать в строке поиска «заря» и заменить «эрой», как словно бы некая догадка шевельнулась в нем. Даже не догадка, а промельк ее, истаивающий след. И пока он не истаял совсем, Николай торопливо побежал глазами по строкам. И, добежавши до тех, где выделенные жирным слова стояли в соседстве с тремя «ООО», щелкнул курсором. Ему открылся сайт этого общества с ограниченной ответственностью. А еще через пару-тройку щелчков на экране перед ним было лицо главного учредителя. Если бы тогда они не встретились в антикварном на Арбате, Николай не узнал бы своего бывшего школьного товарища. Но они встретились, отпечаток его лица сидел в памяти, как вбитый гвоздями, и Николай узнал Берсенёва мгновенно.

«Надо же!», «Вот это да!», «Твою мать!..» – одним мятым тугим комом стояло в нем, но все это было невозможно выговорить одновременно, как сказать? – и он просто смотрел на фотографию товарища школьных лет, смотрел и молчал.

                             Конец рассказа
Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag