kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

ПИСЬМО ДЯДЕНЬКЕ ПУТИНУ (ЖЖ-рассказ)

Из тетради, найденной на скамейке на Ракетном бульваре.

«Дяденька Путин!

Пишу Вам, потому что Вы ничего не знаете. Я знаю, что Вы ничего не знаете, хотя Юрка-адвокат из Дома быта, который вытачивает новые ключи тем, кто их потерял, но хоть один экземпляр сохранил, говорил мне, что Вы все знаете, только не хотите знать. Я Юрке-адвокату верю, потому что он прошел большую жизненную школу, воевал в Чечне и его даже контузило там, так что он почти оглох и вместо того, чтобы говорить нормально, не говорит, а кричит, орет, вернее, за что и получил свое прозвище: он любит со всеми спорить и, когда спорит, то это вообще будто гаубица грохочет, стреляя, – так он отстаивает свое мнение; натуральный адвокат, честно защищающий невинного подсудимого перед лицом неправедного суда. Но, несмотря на то, что я ему, говорю, верю, тут я ему не верю: не можете Вы этого знать. А если бы знали, тотчас положили бы конец всему этому, сердце бы Ваше не выдержало, обливаясь кровью, Вы же ведь не как все эти, которые…

Конечно, я считаюсь не совсем дееспособным, а может быть, матушка уже давно где-нибудь в каких-нибудь этих органах признала меня совсем недееспособным, но на самом-то деле я все понимаю лучше всех и, как Юрка-адвокат, почему мы с ним и дружим, говорю всем все открыто, не ловча и ничего не утаивая. Например, когда мы еще только завелись эту зимнюю Олимпиаду у себя в Сочах устраивать, я сразу говорил, что веселиться особенно нечего, что так просто этот спортивный праздник нам не пройдет – не может быть праздника в доме, где лежит мертвец. А у нас в доме уже чуть не сто лет мертвец лежит, и не похоронен, и все на него ходят пялиться, и я, надо признаться, тоже ходил, когда в школе учился, нас всем классом водили, Колька Мизунков сбежал, и Андрюха Золоткарманников тоже сбежал, и им ничего не было, а я, дурак, пошел – видимо, я уже и тогда дурак был. Хотя дураком себя ни тогда, ни сейчас не считаю, а просто у меня в голове все время стоит возмущение, вот оно, как кол, у меня через всю середину головы пропущено, и все время возмущается, возмущается и не дает мне ни одной мысли нормально до конца додумать. Оттого я и учиться хорошо не мог, и сейчас меня не вполне дееспособным признали, а мать, нверное, и вообще недееспособность мне оформила.

И вот смотрите, как нам эти золотые медали на Олимпиаде отозвались? Порошенко на нас обиделся и напал, Крым мы отстояли, а Одессу от нас оторвал, но я про Донбасс с Луганском сказать хочу. У меня сеструха старшая оттуда. Точнее, она, когда мы были маленькими, тоже в Москве, со всеми нами жила, но потом выросла и, как у женщин водится, замуж захотела, а муж был из Донецка, не имею понятия, где она его подхватила, и надо же себе такое представить, уехала из Москвы за ним, чтобы там ночами без помех кричать и шуметь. Отец хоть у нас к той поре, когда она замуж за этого с Донбасса вышла, и умер, а квартирка какой была, такой и осталась, и нам с матерью в соседней комнате, когда она замуж вышла, очень плохо спать стало. Я так всю подушку зубами изорвал, а матушка все время на кухню воду пить ходила, а потом под утро все в туалет бегала.

А в Донецке, этом Донбассе, там дом был собственный, и там им было где кричать и шуметь, вот они и уехали. И сеструха родила мне племянника. Я этого племянника, как увидел, сразу полюбил, возиться с ним – у-ух, по попке его шлепнешь, а потом поцелуешь, а он на тебя рассердится – и ручкой тебе по лицу шлеп-шлеп, щекотно как, приятно как, мурашки бегут по телу, и до самых пяток. Ну, вы тоже детей любите, вы знаете, как это!

Правда, до того, как я его увидел, ей пришлось из этого Донецка-Донбасса бежать. Мужа ее куда-то призвали, обмундирование дали военное, ботинки военные и автомат Калашникова модернизированный, отправили в какие-то окопы и скоро привезли только память о нем, его фуражку с посеченной осколком снаряда тульей, даже гроб открывать не разрешили. В дом, где им родители мужа дали кричать и шуметь, тоже снаряд попал, дымящиеся руины остались от дома, и его родители сказали сеструхе, чтобы она возвращалась к себе под родной кров, лучше будет, а они уж там как-нибудь.      

Вот когда сеструха приехала, я и познакомился с племянником. Он меня тоже сразу полюбил. И Каней меня называть стал! Вот кажите, откуда он знал, что можно меня так называть? Я и сам понятия не имел. Меня все Никой да Никой – Никандр мое имя, так меня матушка с батей назвали, в честь матушкиного деда, – а он раз, и Каней! Сеструха потом посмотрела в интернете, в словаре имен, есть, оказывается, ткое уменьшительное имя от Никандра. Я теперь только Каней и представляюсь. И всех прошу меня так называть. Нравится мне это: Ка-ня.

Я даже с Юркой-адвокатом уже советовался, как же быть. Он мне всегда толковые советы давал. Не хочу я с племянником расставаться. Сеструха – ладно, она как хочет, как у нее получится, вернее, а с племянником как же? Но ведь она же его от себя не отпустит. Не оставит его с нами. Да ей и не разрешат, я так понимаю. Она, сеструха моя, там на Донбассе, еще до Олимпиады, украинкой стала, гражданство, в смысле, сменила. И ее сейчас у нас здесь за свою не признают, а раз не признают ее, то и племянника тоже. Она уже раз сто в эту службу миграционную ездила. А служба эта работает в «одно окно», и одно это окно находится где-то в новой Москве, у черта на куличках, на выселках, куда Макар телят не гонял, и там документы принимают на рассмотрение только у какого-то определенного числа людей, и очередь надо занимать с ночи, а потом, когда ворота откроют, бежать до крыльца, успеть втолкнуться внутрь, чтобы в это определенное число попасть. Сеструха рассказывала, хорошо там всяких старых-увечных много и, пока они по двору ковыляют, она с такими же, как сама, их бегом-бегом да обгонит – и ни разу еще в то число, которое не определенное, не попадала. Хотя и просиживала там до вечера. А просидит, на прием попадет – и оказывается, той бумаги нет, да здесь печати не хватает, снова через неделю беги по двору, а перед тем еще эту бумагу, что нужна, пойди достань.

И вот когда она все достала, все печати правильные поставила – ей от ворот поворот, будто она никогда русской и не была. Ни она, ни племянник. Иди обратно в Донбасс или еще куда, и задерживаться не смей, потому что не имеешь дольше такого-то срока на русской земле задерживаться… как же это так, дяденька?! Не знаете Вы, дяденька, что у нас делается, не знаете! Земля наша большая, народу в ней много, Вы один, кто до Вас донесет о страданиях русского человека, кто поможет Вам?

И тут дяденька, был я в храме. Патриарх у Вас в друзьях, если Вы сами священное писание не очень знаете, спросите у него, он Вам растолкует. Но я о чем. Поставил я свечки, прося Бога помочь племяннику с сеструхой, сидел потом, думая о жизни и месте души в ней на лавке у стены, а рядом с мной мужик с бородой, Евангелие читал. Я сам, честно скажу, Евангелие раньше не читал, но много слышал всякого из него, тут же вдруг будто кто притянул мои глаза к странице, смотрю мужику через плечо и читаю: «Ибо всякий огнем осолится, и всякая жертва солью осолится. Соль – добрая вещь; но, ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль, и мир имейте между собою».

Прочитал я это – и будто глаза у меня раскрылись. Понял я в чем дело. Кремль-то не осолен! Какая и была в нем соль, вся рассолилась. Несолона стала. А без соли что? А без соли все гнить начнет. Вот огурцы соленые возьмите. Пока они в рассоле лежат – так все как свеженькие, знай на зубах похрустывают. А вылей рассол из банки, и что? Через два дня все в плесени! Никуда не годны огурцы, выбрасывай на помойку.

Я из храма шел – все думал. Я весь день думал. Я спать ложился – думал. А под утро проснулся – и даже сел на постели: додумался! Додумался, во сне это меня осенило, как Кремль осолить. В соляной замок его надо взять. Просыпать по всему его периметру соляную дорожку, нигде не прерываясь, от этого мертвеца в Мавзолее – и вокруг, вокруг, от одной башни к другой, и так снова к Мавзолею, замкнуть замок. Вот гниль-то из Кремля и уйдет. Вот плесень-то вся и растворится. Так просто, а никому в голову не пришло!

Я на Красную площадь специально ездил, прикидывал, сколько соли может понадобится, чтобы Кремль осолить. Это я только считаюсь дураком, а на самом деле я совсем не дурак, это матушке уж так удобно по жизни было, чтобы меня дураком признали, а я как сын протестовать не мог. Я не только Красную площадь прошел, я и Александровский сад вымерил, потом на два умножил – вот длина периметра и получилась. И получилось, что если струйкой, так, не сильной, не слабой, и чтобы всякие граждане в гражданском ничего не заметили, вот если такой струйкой, идти и из жмени выпускать, то меньше пуда не получится. Ведь к самой стене не везде подобраться удастся, где и далеко обходить ее придется. Пуд – это шестнадцать пачек, и пачки две в запас. Пачек восемнадцать надо.

Я здоровый, у меня сил – я «Жигули» на тормозе с места сдвинуть могу. Восемнадцать килограммов – это для меня не вес. По девять килограммов в руку – и пошел. Вопрос в деньгах. Пачка – двадцать рублей, на восемнадцать умножаем - триста шестьдесят. Это если покупать у нас в районе. Но ведь с восемнадцатью килограммами к Кремлю не припрешься. Надо будет по две, по три пачки покупать, чтобы к себе внимания не привлекать, высыпал их, пошел – купил новые и от того места, где закончил, снова пошел. А это в гастрономе в ГУМе покупать, а он дорогой, там пачка и все сорок рублей может стоить. Вот тебе уже все семьсот двадцать. А матушка у меня всю мою пенсию забирает. Вернее, и не забирает, а так сделала, что я сам ничего получать не могу, а только она сама. И мне выдает по рублю, по два. Стыдно даже иногда – взрослый мужик, а в кармане одни фантики от карамели!

И тут, думая обо всем этом, я вспомнил, как однажды Юрка-адвокат рассказывал мне о том, как человек может становиться невидимым. Вот если он очень хочет, чтобы его никто не увидел, только не понарошке так, а по-настоящему, чтобы вот прямо жилы на лбу у него вздулись – вот так, хочет если стать невидимым – и станет. То есть ему ни прятаться не надо, ни прикрываться ничем, он тут – и его никто не видит. Тот же кассир в кассе, те же охранники, которые стоят за кассами и всех ощупывают глазами, не выносит ли кто шоколадку бесплатно. А тут смотри не смотри – а не увидит.

Страшно мне было, конечно. Это ведь воровство, чего уж там. И не одна пачка, а восемнадцать. В восемнадцать раз больше! Триста шестьдесят рублей! (Я решил все же брать соль в своем магазине, в ГУМе – это я как-то не представлял, как мне там стать невидимым).

От веса восемнадцати пачек тележка у меня аж закряхтела. Я пристроился в хвост очереди – и стал невидимым. Я настолько стал невидимым, что старуха, стоявшая за мной, раза два наезжала мне своей тележкой на пятки, не замечая меня. Вот она, должно быть, удивлялась: в чем дело, почему не может продвинуться, когда впереди никого!

Мужик передо мной, покупавший бутылку водки, бутыль воды и банку консервированных огрурцов, рассчитался и поехал со своей тележкой от кассы, и я поехал за ним. Я был невидимым, и мои восемнадцать пачек соли в тележке тоже были невидимыми, раз я держался за ручку тележки руками.

Но наверно я недостаточно верил в то, что невидимый. Возможно, часть меня была невидна, а часть все же видна. Или, скажем, была все же видна тележка, и мои руки на ней… Только кассирша завопила: «Куда?! Эй, куда? А платить?» И охранники – их двое было – тоже тотчас оказались около меня: « В чем дело? Что случилось?» И что мне оставалось? И кассирша меня знает. И охранники. Я заулыбался, как-будто все это шутка, и стал пожимать охранникам руки: хорошо служите ребята, на провокации не поддаетесь, молодцы! Будто бы это я им такую проверку устроил.

Я знаю, дяденька, что на магазинных охранников многие жалуются, многие ими недовольны. Но мне они только погрозили, поругали меня, заставили отвезти тележку с солью обратно к стеллажам и выгрузить пачки на полку, после чего менеджер в зале угостила меня шоколадкой «Аленка» и проводила до выхода из магазина.

Дяденька Путин, миленький наш! Вы видите, какой у нас народ добрый, какой незлобивый, отзывчивый какой! Как было бы хорошо, если бы все были такими. Особенно те, что жадною толпой стоящие у трона… это какой-то поэт, в школе, помню, проходили, так писал. Дайте разрешение, дяденька Путин, отпустить мне восемнадцать килограммов соли бесплатно, Вы скажете – Вас послушают. Осолить нужно Кремль, немедленно осолить, а то что же, племяннику моему опять туда, на Донбасс уезжать? Не нужно ему туда, дяденька Путин, не нужно! Вы скажите – Вас послушают!

Юрка-адвокат говорит, еще какая-то Дума у нас есть, ту тоже осолить не мешало бы. Но я думаю, что Кремль главнее. С него начать, во всяком случае…»

На этом записи в найденной тетради обрываются.

Ваш,
Анатолий Курчаткин
Tags: ЖЖ-рассказы
Subscribe

Posts from This Journal “ЖЖ-рассказы” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments