kurchatkinanatoly (kurchatkinanato) wrote,
kurchatkinanatoly
kurchatkinanato

23 ФЕВРАЛЯ - КРАСНЫЙ ДЕНЬ КАЛЕНДАРЯ

Анатолий Курчаткин, 1966 г. последний год службы.jpg
Это моя фотография 1966 г., сделанная на третьем году службы для ротной стенгазеты. Не исключено, что посвященной нынешней дате, 23 февраля. Вскоре после некоторых событий в подразделении мне станет очень тяжело служить, несмотря на то что что я был "стариком" да еще сержантом. То, что происходило тогда со мной, я отдал герою своего романа "Полет шмеля" Ленчику Поспелову, описав все один к одному. Только в отличие от него, сидя за пустующим постом медицинской сестры, я писал не стихи, а рассказ "Фома из нашего двора", с которого и числю свое профессиональное присутствие в литературе. Предлагаю здесь отрывок из романа, который можно связать с этой моей фотографией.

Ваш,
Анатолий Курчаткин


Отрывок из романа "Полет шмеля" (М., "Время", 2012 г.)

Временами Ленчику казалось, ему не дослужить.

Он не был разжалован, но не был теперь ни замковмвзвода, ни даже отделенным, а так – младший сержант без подчиненных, сам по себе, вроде Жёлудева. Но Жёлудев, состоя на офицерской должности переводчика, действительно был сам по себе, со свободным распорядком дня, только встань в строй на утреннее и вечернее построение, а он так же, как все, сидел на политзанятиях, в третий раз за время службы изучая разгром Деникина-Колчака-Юденича, равнял по утрам полосы на одеялах, словно салага, не имел права выйти из казармы в туалет, не доложивши о том командиру своего отделения. Майор Портнов, присутствуя на построениях, неизменно обходил Ленчика взглядом, не смотрел в глаза и капитан Правдин на политзанятиях. Старшина Кутнер, чем дальше, тем больше, стал доставать всякими мелкими унизительными придирками, откровенно стемясь вывести из себя: то обнаруживалось, что у Ленчика не чищены сапоги, и Кутнер отправлял его из строя к обувной стойке – хотя сапоги были чистыми, рота же, зверея, стояла и ждала, когда он вернется, то вдруг оказывалось, неправильно подшит подворотничок – это на третьем-то году, когда руки приноровились так – мог подшивать с закрытыми глазами, и снова приходилось выходить из строя, переподшивать оторванную старшиной матерчатую белую ленту. Вскоре, вероятно, следовало ждать разжалования – только подаст к тому повод, а там… Жёлудев кривил в своей прозорливо-ехидной улыбке губы: «Обещал тебе, жизни не будет». «Но Афанасьеву-то помог!» – защищался Ленчик. «Ему помог – себя закопал», – с безжалостным порицанием ронял Жёлудев. На пути к дисбату документы Афанасьева затормозила комсомольская организация округа. По неким негласным инструкциям для направления дела в суд исключение из комсомола должно было быть единогласным, и видимо, Портнов посчитал, что проводить новое собрание может оказаться себе дороже. «Вот подловят тебя на каком-нибудь нарушении, и пойдешь в дисбат вместо него, – говорил Жёлудев. – Кутнер тебя специально давит, получил такое указание, поверь товарищу». Ленчик не отвечал, ему нечего было ответить.

У него стала болеть голова. Боль была словно вбита в мозжечок подобно колу, и кол еще там ворочался, месил мозг, как веселкой, – несусветная была боль. Стоял по несколько минут в умывальнике, набирал в пригоршни холодной воды и погружал в нее лоб, набирал – и снова погружал, становилось легче, но ненадолго. Поднимался с постели – боль уже ждала его, ложился спать – и не мог заснуть: боль была сильнее желания сна.

Наконец он додумался пойти в санчасть. Кутнер не давал ему сделать это недели две. Ленчик записывался утром у дежурного по роте в журнал посещения санчасти, Кутнер на разводе, стоя перед строем с журналом, взглядывал на Ленчика: «Температура какая?» – «Нет температуры», – стискивая зубы, отвечал Ленчик. «Нечего в здоровом виде по санчастям таскаться», – вычеркивал его имя из списка Кутнер. Но в один из дней в середине недели Кутнер укатил в увольнение на двое суток к тетке в Ленинград, развод проводил Жунас, и Ленчик наконец получил на посещение санчасти «добро».

Начальником санчасти был майор Медетов, толстячок маленького роста в очках, то отращивавший узкую полоску жидких черных усиков над верхней губой, то сбривавший ее. О нем было известно, что по врачебной специальности он рентгенолог и спит-видит себя где-нибудь в госпитале за рентгеновским аппаратом, но ему никак не фартит. При встрече с ним считалось особым шиком пройти мимо и не отдать чести, что он обычно принимал как должное, но случалось, что впадал в гнев, останавливал нарушителя устава, и на того обрушивалось: «Почему чести не отдаете? Я вам кто? Мандавошка, чтоб меня не замечать?»

– Что?! Голова болит? – Майор Медетов, услышав жалобу Ленчика, казалось, взвился к потолку – хотя физически остался сидеть на стуле за столом. – А задница у тебя не болит? Геморроя нет? Не нажил еще? Он пришел – голова у него болит! У кого она не болит? У меня, думаешь, не болит?

– Нет, ну не так, как обычно, прямо раскалывается, будто там кол, прямо с ума схожу, – пристыженно забормотал Ленчик. – Если б какие-то мне таблетки… а то прямо как кол…

– Какой еще такой кол, что несешь? – свирепо вопросил майор Медетов. – Косить вздумал? Стыдись, младший сержант! Какой год служишь?

– Третий, – выдавил из себя Ленчик.

– Позор! Косить на третьем году!

– Причем здесь «на третьем году»? – Ленчик почувствовал право на возмущение. Не слишком он обременял своей персоной санчасть в прошлые годы, чтобы получать такие попреки. – У меня голова ни на первом, ни на втором году не болела.

– С чего ей у тебя болеть? – в голосе Медетова была все та же свирепость. – Ездят на тебе, из нарядов не вылезаешь?

– А мне на первом году легче служилось, – огрызнулся Ленчик.

– Ух ты, смотри какой! – Казалось, Медетову стало интересно. – Что это тебе стало служить труднее, на дембельском-то году? Младший сержант, командир, классный специалист, я вижу, – он указал на голубенький значок специалиста второго класса на груди у Ленчика. – Что тебе плохо служится?

– А вот две недели в санчасть к вам попасть не мог. – Ленчику совсем не хотелось говорить с майором о своей службе, но он понял, что некоторой откровенности не избежать.

– Что ты несешь? Как так две недели? – Медетов, похоже, был обескуражен. – Я каждый день здесь. Меня нет – фельдшер здесь всегда из срочников.

– Я разве о вас? В роте меня не пускали.

– Почему вдруг? – Ленчику почудилось, в голосе Медетова прозвучала участливость. – Какое имели право? Это не им решать, нужна человеку медпомощь, не нужна.

Волна удушающей благодарности окатила Ленчика.

– Ну, а они решают, – сказал он.

– Взъелся на тебя, что ли, кто-то? – спросил Медетов. – Поэтому и решил покосить?

– Да какое косить! – вырвалось у Ленчика. – Болит голова, ну несусветно, сил нет!

Медетов подергал пальцами кончик усов – сейчас он ходил с усами и, когда был с усами, имел привычку теребить их концы .

– Если она у тебя так болит, таблетки тебе пить бессмысленно. Мертвому припарки. Причину надо устранять. В госпиталь лечь согласен?

– В госпиталь? – Ленчик растерялся – неожиданное было предложение. – Зачем?

– Затем! – недовольно прикрикнул на него Медетов. – Голова у меня болит?

– Нет, я согласен в госпиталь, – торопливо проговорил Ленчик.

– В неврологию, – сказал Медетов. – Пройдешь там обследование. Потерпи еще несколько дней. Место в госпитале освободится – поедешь.

Ленчик был уже у двери, уже взялся за ручку, когда майор остановил его:

– Там это… обследовать будут – пункцию спинномозговую делать не давай. Понял? Запомни – и стриги ушами. Ее все хотят делать, а умеют делать через двух третий.

Головная боль исчезла в первый же день, как Ленчик проснулся в госпитале. Он лежал на застеленной свежей простыней койке, и голова была ясной до пронзительности; казалось, он смотрел до нынешнего утра на мир через запыленное, грязное окно, и вот оно чисто вымыто, прозрачно, видно далеко вокруг, все резко, контрастно, графично. Как будто некто таинственный сегодня ночью хорошенько поработал в его черепной коробке, отдраил оконное стекло мелом, окатил водой, протер насухо мягкой тряпкой.

Он не знал что делать. Сказать врачам правду – значило подвергнуть себя риску быть обвиненным в симулянтстве, соврать, сказав, что голова болит, – ему и не хотелось врать, и какие последствия могло повлечь его вранье? Не станут ли его принуждать к спинномозговой пункции? Из трепа с сопалатниками он уже понял, что это такое, и знал, что тех, кому ее делают, автоматически комиссуют, независимо от результатов анализа, а некоторых, кому ее делают, парализует, и человек остается паралитиком на всю жизнь.

Но когда начался обход и палата наполнилась офицерами в белых халатах поверх формы, никаких затруднений с жалобами на головную боль Ленчик не испытал. Такая невероятная дистанция была между ним и офицерами – космических масштабов, сказать офицеру все, как есть, – это было невозможно.   

Капитан, майор и полковник начальник отделения трогали его голову, ощупывали со всех сторон, выспрашивали о характере боли, Ленчик живописал – словно она терзала его вот прямо сейчас, – опасаясь, что ему не поверят, но нет: вскоре после обеда пришла медсестра, принесла какие-то назначенные ему таблетки, сообщила, что вскорости, завтра-послезавтра, в общем, как будет талон, Ленчику сделают рентген головы, – и снимки все покажут.

Снимки ничего не показали. Ленчика повезли в Ленинград в окружной Военно-морской госпиталь на консультацию, но и там никакого диагноза поставить ему не смогли. Капитан, майор и полковник начальник отделения снова собрались около Ленчиковой кровати, щупали ему голову, нажимали пальцами на темя, на затылок, на виски: болит, не болит? Болит, стойко держался Ленчик. «Может, пункцию сделаем?» – затаенно спросил капитан начальника отделения. «Посмотрим, посмотрим, пока подождем», – отходя от Ленчика к другой кровати, сказал полковник. Майор, усмехнувшись, похлопал капитана по плечу: «Подождет твоя диссертация».

Лечение, что в конце концов назначили Ленчику, заключалось во внутривенной инъекции двадцати кубиков новокаина через день. Еще во время инъекции голову начинало кружить, как от сильного опьянения, и Ленчик сидел, вцепившись свободной рукой в процедурный столик, чтобы не слететь с табуретки. Когда все двадцать кубиков исчезали из шприца, медсестра помогала подняться, а в дальнейший путь к палате он отправлялся самостоятельно. Вестибулярный аппарат отказывался понимать, где вверх, где низ, потолок переворачивался, пол качался, он шел, перехватываясь по стенке руками, и, добравшись до палаты, ложился на кровать. «Ну, кент, ну, Ленчик, ну устроился, через день пьяный!» – ржали сопалатники, когда он появлялся в палате. Через полчаса потолок с полом возвращались на свои места, Ленчик вставал – и впереди у него был целый день свободы. Не идти на дежурство, ни в наряд, ни на политзанятия.

Через несколько дней такой жизни он зафонтанировал стихами. Чего с ним не было уже года полтора. Писал и писал их – по два, по три в день. Правил одно – набегало другое; торопливо записывал его, а в голову лезли строки того, что правил. Палата была на восемь человек, все время разговоры, споры, а то и ссоры, и он облюбовал для работы стол недействующего медицинского поста в глухом углу коридора. Сидел там с разложенными по кругу тетрадями – черновыми, чистовыми – и летал ручкой то в одной, то в другой, то в третьей.

Полковник начальник отделения возник над ним, утонувшим в своих тетрадях, в один из последних дней новокаиновых инъекций. Как он приблизился, Ленчик не заметил, увидел его, лишь когда одна из тетрадей на столе вдруг взмыла в воздух, он рванулся за ней, – тетрадь его была в руках начальника отделения.

– Это что же, стихи, что ли? – с недоуменным удивлением проговорил начальник отделения, переводя взгляд с тетради на Ленчика.

   Начальник отделения был мрачновато-холодным, с неторопливо-внушительными движениями человеком, в манере его общения с окружающими сквозила высокомерная пренебрежительность, казалось, каждое мгновение от него можно ждать начальственной таски – неизвестно за что, причина найдется, по той самой формуле. Начальник отделения был царь и бог, в его власти было выписать за нарушение распорядка, обвинить в симуляции.

– Отдайте, – вскочив со стула, схватился Ленчик за другой край тетрадки, потянул к себе, но начальник отделения держал ее крепко – не забрать.

– Нет, стихи, что ли? – повторил начальник отделения. – Переписываешь чьи-то? Или собственные?

Ленчик почувствовал себя попавшимся на месте преступления преступником. Он еще никому, кроме Жунаса, даже и Вике на гражданке, и Жёлудеву, не открывался в своем грехе, и здесь, в госпитале, когда спрашивали, что там карябает за столом, отвечал: письма. Но, будучи пойманным на месте преступления, отпираться было бессмысленно.

– Собственные, – через паузу признался он.

– Собственные. Ага, – протянул начальник отделения. И потряс тетрадку. – Отпусти. Пишешь стихи – хочешь, значит, быть поэтом. А поэт пишет, чтобы его стихи читали другие.

Ленчик понял: придется уступить. Тут же с удивлением сделав открытие: а он на самом деле вовсе не против, чтобы начальник отделения прочитал его вирши. И вправду, стихи пишутся не для того, чтобы умирать в тетрадях.

– Это не та тетрадь, – сказал он. – Это черновики. Эту не надо читать.

– Так давай беловик, – потребовал начальник отделения. Он получил от Ленчика беловую тетрадь и погрузился в нее. В Ленчике внутри бушевал ураган. Неужели его стихи не понравятся начальнику отделения? Так они стояли напротив друг друга около стола недействующего медпоста несколько минут, и наконец начальник отделения, оторвав от тетради взгляд, тряхнул ею: – Что это ты пишешь: «Печальный стук последнего вагона, прощальный взгляд, бессвязный взмах руки…» Как взмах руки может быть бессвязным? Бессвязной бывает речь.

– И взмах тоже может быть бессвязным, – не согласился Ленчик. – В зависимости от обстоятельств. Это метафора. Троп. Перенос понятий.

– Какие слова знаешь! – Начальник отделения сыграл бровями, изображая изумление. – Перенос понятий, надо же. – Он отдал Ленчику тетрадь. – В Литературный институт думаешь поступать?

– В Литературный? – переспросил Ленчик. Он был подавлен: неужели его стихи так плохи, что не заслуживают никакого отзыва. – Есть такой институт?

– Неужели не слышал? – Теперь изумление начальник отделения было, похоже, совершенно искренним. – В Москве, имени Горького. Для молодых талантов. Очень многие известные писатели и поэты оттуда вышли.

– Имени Горького? – эхом переспросил Ленчик. Его вмиг залило такой радостью – было полное ощущение: вот только что заложенное плотными облаками, низкое небо над головой, и вдруг – ослепительное солнце, глубокая чистая синь, и ни облачка. Начальник отделения нашел его стихи талантливыми!

– Ладно, не слышал – теперь знаешь, – сказал начальник отделения. – Всё здесь написал? – кивнул он на тетради, разложенные на столе. – В госпитале?

– Все здесь. В госпитале, – подтвердил Ленчик.

В мрачновато-холодном взгляде начальника отделения зажегся огонек непонятного Ленчику интереса:

– Что, скажи честно, как на курорте тебе здесь было? Отдохнул?

Ленчик испытывал к начальнику отделения такую счастливую признательность за его оценку – не солгать.

– А то! – ответил он.

– Голова болеть перестала?

– Перестала, – подтвердил Ленчик.

– А вообще-то болела? Не бойся, по-честному: все равно скоро выписываться.

Ленчик не боялся. Ему было стыдно. Он видел, к чему клонит начальник отделения.

– Болела, – сказал он. – Еще как. Ужасно болела.

– А как в госпиталь лег, так и прошла?

– Точно, – признался Ленчик – словно прыгая в воду с дикой кручи, да еще в неизвестном месте.

Какая неимоверная, какая безумная пауза разверзлась в их разговоре. Ленчику казалось, он завис в прыжке над водным зеркалом, будто подвешенный на невидимой нити, рано ли, поздно ли начальник отделения перережет ее – и тогда или спасительная глубина, или вдребезги.

– Ладно, долеживай, – произнес наконец начальник отделения.– Дней пять тебя еще подержать смогу, а больше не выйдет. Дотянешь до конца службы?

Водная гладь мгновенно приблизилась, взорвалась фонтаном брызг, принимая Ленчика в себя, блаженная глубина погасила удар – и вытолкнула наверх, к свету.

– Буду стараться, – сказал он.

– Постарайся, – как посоветовал начальник отделения. – Но если уж станет невмоготу – пойдешь в санчасть и снова сюда. В заключении у тебя будет написано, что в случае рецидива – повторная госпитализация, придешь к ним – не посмеют не направить.

– Спасибо, – поблагодарил Ленчик, на самом деле еще не в состоянии по-настоящему оценить слова начальника отделения.

– Лет через пять-шесть, – делая шаг отходить от поста, проговорил начальник отделения, – буду смотреть в магазинах твою книжку.

Он продержал Ленчика в госпитале, как обещал, еще пять дней, Ленчик ехал к себе в часть в полной уверенности, что месяц-другой – и снова окажется здесь, но возвращаться в госпиталь не понадобилось.

Он пролежал в нем почти месяц, двадцать девять дней, и за эти двадцать девять дней в части произошли события, которые все изменили. Командир части, красавец подполковник, о котором говорили, что через год-два его заберут работать в округ на полковничью должность, заместителем начальника отдела, вернувшись после двухдневной охоты в компании начальника этого самого отдела, где ему прочили должность зама, не поспав, сел за руль своего «Запорожца» и повез в аэропорт улетающую на южный курорт красавицу-жену. А возвращаясь из аэропорта, заснул за рулем, съехал на встречную полосу и на полной скорости врезался в грузовой «Зил». Вместо него командиром части теперь был майор Портнов. Пока «и.о», но ротой он уже больше не занимался, и всем в ожидании нового командира роты заправлял замполит капитан Правдин. Ему самому до Ленчика не было никакого дела, и Кутнер тоже перестал донимать Ленчика всякими мелкими придирками. У Ленчика с его сержантским званием, да не обремененного никакими командирскими заботами, настала жизнь, о которой только мечтать: ходил на боевые дежурства и в наряды – и будто над ним не было никакого начальства. Он теперь мог бы встать в строй с недельной давности подворотничком и нечищенными сапогами – ему бы никто на это не указал.

Но только он жил словно в вакууме. Прервал отношения со всеми, ни с кем не дружил. Совсем разошелся с Жунасом, не показывал ему стихов, ответно и Альгис не лез со своими рассказиками. И с Жёлудевым тоже отдалились друг от друга. За время, что Ленчик провел в госпитале, Жёлудев сдружился с Кутнером, всячески выказывал ему свое почтение, пожалуй, и заискивал, – знаться с таким Митяем совсем не хотелось. Спасенный Ленчиком от дисбата Афанасьев, заметив его одинокость, попытался прибиться к нему, – Ленчик не поощрил его попыток. Афанасьев был ему не интересен, не чувствовал он ничего общего между ними.

В начале лета Портнова назначили уже полноправным командиром части. Вскоре   на его место переводом из другой части пришел молодой капитан, тут же принявшийся оправдывать поговорку про новую метлу, но на тех, кто дослуживал третий год, метла его не покушалась, и Ленчик как входивший в эту группу был ему безразличен. Ровно месяц спустя после приказа министра обороны об увольнении в запас военнослужащих срочной службы, выслуживших свой срок, 3 октября, Ленчик стоял перед КПП в неровной шеренге уходящих на гражданку, и начальник штаба зачитывал приказ по части об увольнении следующих военнослужащих… Он дошел до фамилии Ленчика, произнес ее, – и Ленчика окатило горячим чувством, будто он может сейчас взлететь. Обманное, конечно, было чувство, не взлететь – сколько ни маши руками, но там, внутри себя, он так и взмыл в небо.
Tags: ПРОЗА
Subscribe

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 38 comments

Posts from This Journal “ПРОЗА” Tag